Автор: Андрей Андреевич Олейников, кандидат философских наук, доцент Факультета истории культуры Российского государственного гуманитарного университета, член Центрального совета Профсоюза «Университетская солидарность»
Молодой профсоюз «Университетская солидарность», созданный в 2013 г. усилиями преподавателей нескольких московских и региональных вузов, представляет редкий, едва ли не единственный в своем роде опыт самоорганизации работников российской высшей школы на протяжении почти всей ее советской и постсоветской истории[1]. Предшествующая попытка самоорганизации в форме профсоюза, предпринятая университетской и академической профессурой, имела место на заре советской власти и завершилась печально известным «философским пароходом», на котором в сентябре 1922 г. были высланы в Германию последние независимые профактивисты, представлявшие цвет научной интеллигенции Москвы и Петрограда.
Их деятельность до сих пор остается плохо изученной. Летопись профсоюзного движения в системе высшего образования обычно ведется у нас с июля-августа 1919 г., когда был учрежден всецело подконтрольный власти большевиков Всероссийский Союз работников просвещения и социалистической культуры. Именно его наследником объявляет себя ныне откровенно прогосударственный Профсоюз работников народного образования и науки РФ (ПРНОиН), доказавший полную беспомощность в деле защиты трудовых прав преподавателей и несущий свою долю ответственности за деградацию университетского самоуправления. Уже беглого взгляда на учебное пособие по истории образовательных профсоюзов, изданное руководством ПРНОиН в 2006 г., достаточно, чтобы убедиться в незаинтересованности его авторов в освещении истории профессиональных объединений высшей школы России[2]. В пособии излагается краткая история профсоюзов учителей до октября 1917 г., но вообще не упоминается деятельность созданного в 1905 г. Академического союза, равно как и деятельность Объединенного союза научных учреждений и высших учебных заведений, образованного в 1918 г. в Петрограде, а также Московского союза научных деятелей, возникшего в 1920 г.
Было бы опрометчиво объяснять это замалчивание исключительно злонамеренностью функционеров ПРНОиН. В том же пособии, к примеру, достаточно корректно излагается история демократического Всероссийского учительского союза, возникшего на волне Февральской революции 1917 г. и разогнанного большевиками в начале 1918 г. Складывается даже впечатление, что если бы каким-то чудом этот профсоюз продолжил свое существование при советской власти, то ПРНОиН спокойно признал бы себя его правопреемником… В действительности же за неумением изложить сколько-нибудь связную историю профсоюзного движения в высшей школе скрывается очень серьезная проблема концептуального свойства. Речь идет о непроясненности тех отношений, в которых пребывают два важнейших института современного общества – университет и профсоюзы. Проблема эта настолько сложная, что впору было бы посвятить ей специальное монографическое исследование. Поэтому, не претендуя на полноту ее решения, я осмелюсь здесь поделиться только предварительным подходом к ее осмыслению, который нуждается в дополнительной проверке лежащих в его основании интуиций. Однако предложить его необходимо уже сейчас, поскольку от выбора точки зрения на эту проблему зависит, в конечном счете, наше понимание релевантного исторического наследия, к которому профсоюз «Университетская солидарность» мог бы обращаться, решая свои текущие задачи, а также само программное видение этих задач.
Для начала нам придется ненадолго отвлечься от российского контекста, чтобы вспомнить историю западного университета. Возникший в результате т.н. «папской революции» на рубеже XII-XIII веков, он представлял собой самоуправляющуюся корпорацию ревнителей единственных в ту пору видов профессионального знания (богословского, юридического и медицинского). Автономия этой корпорации гарантировалась папским престолом и подкреплялась правом на забастовку, которым преподаватели охотно пользовались, когда сталкивались с притеснениями со стороны местных феодальных или городских властей. По мере упадка политического авторитета римского папы, начавшегося в период формирования абсолютистских монархий и окончательно завершившегося ко времени возникновения национальных государств, университет утрачивает свою независимость от светской власти, превращаясь в институт высшего образования, получение которого считается необходимым условием для успешной карьеры в престижных и поощряемых государством видах социальной активности. Начиная с XIX века этот процесс сопровождается профессионализацией «ученого сословия», получившей свое концептуальное выражение в понятии академической свободы, определяемой негативно – через невмешательство властей в профессиональную деятельность ученых и преподавателей, которым представлялось право самостоятельно определять направления своего научного поиска. Высокий престиж академических профессий благоприятствовал тому, чтобы служение им осмыслялось в терминах «общего блага» и политической нейтральности. Должно быть понятно, что в этих условиях ни о какой профсоюзной деятельности в стенах университета речи идти не могло. В ней попросту не было необходимости. Тем не менее, профсоюзы там появляются, но происходит это лишь ближе к концу XX века в совершенно иной социально-политической ситуации, к которой у нас еще будет возможность обратиться.
Особенность российской системы высшей школы хорошо известна. Она развивалась в отсутствии сколько-нибудь прочных традиций университетского самоуправления и академической свободы. Либеральные уставы императорских университетов 1804 и 1863 гг. учреждали выборность ректоров и широкие полномочия Ученых советов, которые вновь отменялись уставами 1835 и 1884 гг. И все же к началу XX века складывается достаточно сплоченное сообщество университетских профессоров и академических ученых, как правило, не понаслышке знакомых с организацией высшего образования на Западе, убежденных в высоком предназначении своей профессии и откровенно недовольных состоянием высшей школы в России. В январе 1905 г. в газете «Наши дни» была опубликована «Записка о нуждах просвещения», подписанная 342 учеными и преподавателями высших учебных заведений, которую современные историки считают первым публичным заявлением российских деятелей науки[3]. В ней, в частности, говорится, что «высшие учебные заведения – эти чуткие показатели культурного уровня страны, определяющие место и значение ее среди других стран, – приведены в крайнее расстройство и находятся в состоянии полного разложения. Свобода научного исследования и преподавания в них отсутствует»[4]. Авторы документа сетуют на административный произвол, который низводит преподавателей высшей школы до степени чиновника. Они уверенны в том, что «наука может развиваться только там, где она свободна, где она ограждена от постороннего посягательства, где она беспрепятственно может освещать самые темные углы человеческой жизни». Но главное в «Записке» – это убежденность в том, что «академическая свобода несовместима с современным государственным строем России. Для достижения ее недостаточны частичные поправки существующего порядка, а необходимо полное и коренное его преобразование».
«Записка о нуждах просвещения» стала идейной платформой, на которой возник Академический союз – первое общероссийское профессионально-политическое объединение деятелей науки и высшей школы. Его учредительный съезд, проходивший 25-28 марта 1905 г. в Санкт-Петербурге, принял декларацию, призывающую правительство начать «коренную политическую реформу», которая должна базироваться на «последовательном и безусловном демократизме»[5]. Съезд постановил прекратить чтение лекций и ведение практических занятий до тех пор, пока управление академическими учреждениями не будет передано советам ученых, а в университетах — введена выборность ректоров. Начатая властями кампания по дискредитации Академического союза и запугиванию его членов оказалась неэффективной. Ко времени проведения его второго съезда, проходившего 25-28 августа 1905 г., в 13 городах России действовало 44 местные организации Союза, а общая численность его членов составляла 1650 человек, что соответствовало 70 % всего преподавательского состава российской высшей школы[6]. Успех не замедлил сказаться. На третий день работы съезда правительство издало указ о подготовке к пересмотру университетского устава 1884 г., содержащий т.н. «Временные правила» управления университетом. Согласно этим правилам, главным органом управления университетской жизни становился Совет университета. Вводилась выборность ректоров и деканов. Вскоре после издания данного указа в университетах страны прошли выборы, которые принесли победу представителям Академического союза. Первым выборным ректором Петербургского университета стал профессор физики Иван Иванович Боргман, а Московского университета – философ, князь Сергей Николаевич Трубецкой.
Однако с осени 1905 г. активность Академического союза заметно снижается. Войдя на правах ассоциативного «отдела» в структуру Союза союзов – широкой леволиберальной общественной организации, возникшей в мае 1905 г. и включавшей 14 профессионально-политических объединений, – Академический союз придерживался умеренных политических целей и старался извлечь выгоду из тех уступок, на которые была готова пойти царская власть, чтобы остановить волну революционного движения. Его члены выразили готовность принять участие в выборах т.н. «Булыгинскую думу» в то время, когда Союз союзов решительно выступал за ее бойкот. Деятели Академического союза были чрезвычайно обеспокоены радикализацией политических настроений студентов, использовавших учебные помещения для проведения своих митингов и собраний. Поэтому, несмотря даже на то, что Академический союз поддержал Октябрьскую всероссийскую политическую стачку и начал создавать свой фонд помощи рабочим, он согласился подчиниться правительственному приказу от 14 октября 1905 г. о закрытии высших учебных заведений. Активность Академического союза окончательно сходит на нет с изданием 17 октября царского манифеста «Об усовершенствовании государственного порядка», обещавшего даровать гражданские свободы народу и предоставить законодательные полномочия государственной Думе. Начавшееся вскоре партийное строительство развело прежних членов Союза по разным политическим лагерям, но основная их часть влилась в ряды конституционных демократов.
Конечно, далеко не случайно то, что основная масса активной и либерально мыслящей научной интеллигенции сочла партию кадетов наиболее подходящей для выражения своих политических интересов. Взятый ею курс на социальное реформирование, развитие гражданского сознания и создание правового государства более всего импонировал ученым, верящим в возможность организации высшего образования и научной жизни в России по западному образцу. В этом смысле, без большого преувеличения можно сказать, что история самоорганизации преподавателей российской высшей школы до октября 1917 г. является частью истории конституционно-демократического движения. Из 54 членов ЦК кадетской партии первого созыва 22 человека (41 %) были деятелями высшей школы[7]. Недаром партию кадетов неофициально называли «профессорской», а Академию наук, где ведущую роль играли ученые, состоявшие в той же партии, – «кадетским корпусом». Но говорить о том, что профессиональное самосознание ученых всегда отвечало политике этой партии, было бы преувеличением. Мы можем убедиться в этом на примере известного «дела Кассо».
В ноябре 1911 г. после смерти Л.Н. Толстого в Москве и других городах России прошли массовые студенческие сходки за отмену смертной казни. Вскоре политические собрания стали проходить в стенах Московского университета, несмотря на действующий с 1908 г. официальный запрет на их проведение. В январе 1911 г. министр народного просвещения Лев Аристидович Кассо издал циркуляр, в котором потребовал от ректоров высших учебных заведений препятствовать проникновению в университеты посторонних лиц и сообщать полиции о предполагаемых сходках студентов. Этот циркуляр вступал в противоречие со «Временными правилами» управления высшими учебными заведениями от 27 августа 1905 г., поскольку допускал возможность закрытия университетов градоначальником в случае студенческих волнений (согласно этим Правилам, ходатайствовать о закрытии университета мог только его Совет). Распоряжение министра вызвало бурное негодование студентов Московского университета, которые на своей сходке приняли решение о начале забастовки. Немедленно после этого в университет была введена полиция и начались аресты студентов. 28 января 2011 г. на экстренном заседании профессорского Совета руководство университета во главе с ректором Александром Аполлоновичем Мануйловым заявило о невозможности в таких условиях выполнять административные обязанности и о сложении своих полномочий. В ответ министр издал указ об увольнении А.А. Мануйлова, а также его помощников, П.А. Минакова и М.А. Мензибира, и о запрете им заниматься научной и преподавательской деятельностью по ведомству министерства народного просвещения. В знак солидарности со своим руководством около 130 преподавателей Московского университета (из них 25 профессоров и 80 приват-доцентов) подали прошение об увольнении. Среди них были такие выдающиеся ученые, как В.И. Вернадский, Н.А. Умов, С.А. Чаплыгин, Г.Ф. Шершеневич, Д.М. Петрушевский, А.А. Эйхенвальд, Б.А. Кистяковский, П.Н. Лебедев, Н.А. Кольцов. У них были разные политические убеждения, но все они сходились в том, что нанесенный властями ущерб университетской автономии несовместим с исполнением ими своих профессиональных обязанностей. Примечательно, что Московское отделение ЦК кадетской партии осудило протест ученых и даже по-своему оправдало действия министра Кассо. В его заявлении от 29 сентября 2011 г. говорилось о том, что профессора недостаточно использовали «силу нравственного убеждения» на студенчество, и что «на действие студенчества насилием нельзя не отвечать силой власти»[8].
Эти события дают нам замечательный пример солидарного действия российского академического сообщества. Победа министра Кассо оказалась пирровой. Преподаватели, назначенные министерством в обход мнения университетского Совета на место уволенных московских протестантов, а также «неблагонадежных» профессоров Петербургского университета[9], не пользовались уважением коллег и подвергались обструкции со стороны студентов. В марте 1917 г. они и вовсе были вынуждены оставить свои должности по указу А.А. Мануйлова, ставшему к тому времени министром народного просвещения в первом Временном правительстве. Однако на этом завершается относительно успешный период в истории самоорганизации преподавателей высшей школы. Политические силы, пришедшие к власти в октябре 1917 г., в отличие от царского правительства, не собирались миндальничать с учеными. В их программе управления наукой и высшим образованием не нашлось никакого места университетской автономии. Но чтобы привести в действие свои планы, большевикам было необходимо сломить сопротивление академического сообщества. История этого сопротивления – одновременно первые страницы истории профсоюзного движения в российской высшей школе советского периода. К ним мы сейчас и переходим.
Пока шла гражданская война, Совнаркому не было большого дела до университетов[10]. Ими продолжали руководить прежние университетские Советы и Правления. Проект масштабного реформирования системы высшего образования, предложенный М.Н. Покровским в июле 1918 г. на Всероссийском совещании деятелей высшей школы и предполагавший ликвидацию университетской автономии, провалился, поскольку не получил поддержки профессуры. В конце 1918 г. в Петрограде появляется Объединенный союз научных учреждений и высших учебных заведений с целью защитить автономию академического сообщества, наладить деловые отношения с новой властью и спасти ученых от угрозы физического вымирания. Главой Объединенного союза был избран президент Академии наук Александр Петрович Карпинский. Это объединение было официально признано Союзом коммун Северной области в качестве консультативного органа. Оно пользовалось покровительством А.М. Горького, который в январе 1921 г. помог организовать встречу его представителей с В.И. Лениным, пообещавшим оказывать всемерную поддержку работе ученых. Но этим, пожалуй, список реальных достижений этой организации исчерпывается. Большевики не собирались рассматривать ученых в качестве полноправных партнеров в деле реорганизации высшей школы. Учредив в июне 1918 г Наркомат просвещения, они перевели под его контроль работу всех вузов страны. Объединенный союз научных учреждений расценивался ими как профсоюзная организация, существующая параллельно с учрежденным в июле-августе 1919 г. Всероссийским Союзом работников просвещения и социалистической культуры. В июле 1920 г. Петроградский отдел этого пробольшевистского профсоюза обратился к руководству ВЦСПС с требованием о закрытии Объединенного совета научных учреждений, поскольку претендовал на выражение интересов всех работников просвещения и считал недопустимым отдельное существование профсоюза ученых. В конечном итоге, спустя два года это требование было исполнено, но повод для ликвидации Объединенного совета дали забастовки профессоров и преподавателей московских вузов.
С осени 1920 г. власти вновь повели наступление на университетскую автономию. Первым ее лишился МГУ. В сентябре специальным постановлением Наркомата просвещения был учрежден Временный президиум МГУ, состоявший из 11 человек, из которых только 3 представляли преподавателей, остальные же – студентов, служащих или были прямыми назначенцами Наркомпроса. Выборного ректора Михаила Михайловича Новикова сместили с должности и назначили на его место Д.Б. Боголепова (этот «левый коммунист» настолько нетерпимо относился к старой профессуре, что перестал устраивать даже руководство Наркомпроса и был вскоре заменен на более тактичного В.П. Волгина). В марте 1921 г. комиссия под руководством будущего героя-полярника О.Ю. Шмидта разработала проект нового университетского устава, согласно которому ректор и правление университета назначались Главным управлением профессионального образования (Главпрофобром) Наркомпроса. Этот проект напугал даже наркома просвещения А.В. Луначарского, который приостановил его реализацию. Однако руководство Главпрофобра решило начать проводить его в жизнь самостоятельно. В апреле 1921 г. было объявлено об увольнении выборного ректора Московского высшего технического училища (МВТУ) Ивана Андреевича Калинникова. В знак протеста Совет училища принял решение о прекращении учебных занятий. Забастовка профессоров МВТУ сильно встревожила власти и заставила их пойти на уступки: Калинников остался на своем посту, в то время как инициатор его смещения заведующий отделом высших учебных заведений Главпрофобра Герштейн был отстранен от своей должности. И хотя Наркомпрос объявил строгий выговор всему преподавательскому составу МВТУ и пригрозил арестами, если забастовки повторятся впредь, победа была на стороне преподавателей.
На фоне этих событий образовался Московский союз научных деятелей, руководителем которого стал профессор МВТУ Всеволод Иванович Ясинский. Он просуществовал недолго, и нам до сих пор известно немногое о его деятельности. Всеволод Викторович Стратонов, декан физико-математического факультета МГУ и активист этого профсоюза, сообщает в своих воспоминаниях о нескольких петициях в защиту науки, написанных на имя Ленина, и о попытке добиться с ним встречи с помощью Горького, которая успеха не имела. Ядро профсоюза составляли преподаватели МВТУ и МГУ. Они стремились вовлечь в свою деятельность представителей других московских вузов, проведя с этой целью несколько «объединенных совещаний» в помещении Консерватории на улице Никитской. Союз был ликвидирован Постановлением ВЦСПС и Наркомпроса от 26 апреля 1921 г. Однако его активисты продолжали собираться. Летом 1921 г., накануне конференции по делам высшей школы, организованной Наркомпросом для обсуждения нового проекта университетского устава, они провели встречу с представителями петроградского Объединенного союза научных учреждений, на которой пытались отговорить их от участия в этом мероприятии, поскольку подавляющее большинство его делегатов было заведомо лояльно Наркомпросу. Петроградцы не послушались, и в результате у властей появилось основание ссылаться на участие оппозиционной профессуры в выработке окончательного варианта устава, покончившего с автономией высшей школы. Другое примечательное отличие активистов бывшего Московского союза научных деятелей от их питерских коллег состояло в том, что они не шли на посулы руководства карманного профсоюза «работников просвещения и социалистической культуры» и решительно отказывались вступать в него. Стратонов вспоминает:
«Наркомпрос счел себя вынужденным пойти на уступки. Из названия союза были вычеркнуты слова: “социалистической культуры”. Осталось лишь: “союз работников просвещения”. Кроме того, нам предлагалось, что будет создана при союзе особая секция высшей школы, “почти автономная”. Мы хорошо знали, чего стоят большевицкие обещания “почти автономности”. Отказались, не вступили[11].»
Но даже после утверждения нового университетского устава в ноябре-декабре 1921 г. московская профессура сохраняла способность к сопротивлению наступающей бюрократизации. В январе 1922 г. на заседании физико-математического факультета МГУ, возглавляемого Стратоновым, было принято решение о начале забастовки в виду катастрофического материального положения преподавателей. Это решение получило поддержку общеуниверситетского собрания, несмотря на возражения ректора Волгина и представителя Профсоюза работников просвещения Кипарисова. Оно приняло декларацию и направило ее в Совнарком. В ней, в частности, приводился в пример такой факт:
«Как это парадоксально, что профессор в высшем техническом институте – специалист по легкому транспорту, уникальный в России — получает в пять раз меньше, чем шофер, который его возит[12].»
Забастовку преподавателей МГУ поддержали их коллеги из МВТУ, Коммерческого института имени Карла Маркса и Института инженеров путей сообщений. Политбюро РКП(б) не на шутку встревожилось и порекомендовало Наркомпросу воздержаться от репрессий. Была создана специальная комиссия Политбюро по вузам во главе с А.Д. Цюрупой, который поспешил встретиться с делегацией забастовщиков. Он пообещал принять все необходимые меры для улучшения материального положения преподавателей и созвать смешанную комиссию для урегулирования спорных вопросов под председательством Луначарского. Получив эти заверения, преподаватели МГУ прекратили забастовку.
Комиссия Луначарского проработала два с половиной месяца, приняв решения об увеличении ассигнований на высшую школу и зарплаты преподавателей. Власти старались вести себя доброжелательно с представителями оппозиционной профессуры, поскольку в это время в Генуе проходила конференция, на которой большевики рассчитывали получить международное признание. По ее окончании тон властей в отношении преподавателей, по воспоминаниям Стратонова, резко изменился. Луначарский же вообще перестал приходить на совещания. Делегаты московской профессуры заявили о прекращении своего участия в работе этой комиссии. А в августе 1921 г. многие из них вместе с коллегами из Петрограда были арестованы, посажены на пароход «Обербюргермейстер Гакен» и под угрозой неминуемого расстрела в случае их возвращения на родину выдворены в Германию. На этом завершается короткая, но яркая история независимого профсоюзного движения в советской высшей школе.
Настало время вернуться к вопросу о том, насколько профсоюзное движение в принципе органично для высшей школы. Вначале отметим несколько важных особенностей, отличающих борьбу за университетскую автономию в царской России и в первые годы советской власти от той борьбы, которую вели тогда и продолжают вести сегодня «классические» (тред-юнионистские) профсоюзы промышленных рабочих с администрациями своих предприятий. Во-первых, очевидно, что идея университетской автономии попросту исключает возможность того разрыва между «рядовыми» преподавателями и руководством вуза, который пролегает между рабочими и их работодателями. Заметим, что во главе движения за автономию в российской высшей школе зачастую стояли ректоры или деканы университетов, избранные на эти должности своими коллегами. Во-вторых, поскольку университетская автономия была призвана гарантировать свободу исследования и преподавания (академическую свободу), борьба за нее приобретала все необходимые черты общественно-политического движения. Вспомним, что авторы «Записки 342-х» связывали возможность реализации академической свободы с демократизацией всего политического строя России. Отсюда можно предположить, что при благоприятном политическом климате самоорганизация академического сообщества, проходящая под флагом университетской автономии, должна приводить к созданию профессионально-политических ассоциаций наподобие Академического союза 1905 г. Это объединение не было профсоюзом «классического» образца, поскольку улучшение материальных условий труда ученых и преподавателей не входило в число его первостепенных задач. Более важными признавались задачи реформирования организации науки и высшего образования. Политической деятельность этой организации становилась именно потому, что профессиональные интересы академического сообщества вступали в конфликт с интересами правящего режима.
И все же, как мы успели заметить, в первые советские годы появляются объединения ученых и преподавателей, которые продолжают требовать университетской автономии, хотя уже не могут ставить перед собой открытых общественно-политических целей. Их деятельность, сосредоточенная на улучшении материальных условий труда, действительно, становится больше похожей на профсоюзную: так она квалифицируется властями, и так же понимают ее сами участники этих объединений[13]. По сути, они представляли собой гибридные образования, сочетавшие в себе признаки профессиональной ассоциации и «классического» профсоюза. Большевики были заинтересованы в их скорейшей трансформации в сторону профсоюза, но этому препятствовало высокое профессиональное самосознание их активистов. Поэтому такие объединения были ликвидированы. Но означает ли это, что модель профсоюза, где работники отстаивают свои трудовые права при помощи забастовок и коллективного договора с администрацией, не годится для самоорганизации сотрудников высшей школы, поскольку противоречит идее университетской автономии?
Если согласиться с этим, то было бы невозможно объяснить, почему, начиная, как минимум, с 1970-х гг. в университетах самых развитых стран мира возникают профсоюзные организации. Сегодня мы живем в совершенно иных социально-политических условиях. Дерегуляция финансового рынка, остающаяся главным трендом мировой экономической политики на протяжении последних тридцати с лишним лет, превратила университет из института «общественного блага» в бизнес-корпорацию по продаже образовательных услуг и различного рода «инновационных» технологий. В этих условиях чрезвычайные полномочия получил административный аппарат университетов. Сегодня уже не студент и не преподаватель являются главными фигурами в университете. Их место занял менеджер. Он отвечает за позитивный имидж университета в глазах правительства и деловых кругов. И, в конечном счете, именно он решает, каким исследованиям, каким учебным программам следует отдавать предпочтение, чтобы извлечь из них наибольшую финансовую и репутационную прибыль. Складывается парадоксальная ситуация: автономия университета в той мере, в какой она уподобляется автономии «хозяйствующего субъекта», начинает угрожать академической свободе. Администрация все меньше заинтересована в том, чтобы приглашать на работу профессоров на условиях бессрочного контракта (tenure), поскольку они не могут «гибко» реагировать на изменения рыночной конъюнктуры. Ей гораздо выгоднее иметь дело с преподавателями, готовыми работать на неполную ставку на условиях годичного контракта, или нанимать почасовиков, платя им зарплату зачастую ниже прожиточного минимума.
Реформы, проводимые сегодня в нашей стране, вполне вписываются в общемировой неолиберальный тренд. Только социальные эффекты от «оптимизации» высшей школы выглядят у нас гротескнее, чем на Западе. Напомню лишь о некоторых из них: гигантский, попросту деморализующий разрыв между доходами администрации и рядовых преподавателей; без того непосильная, но при этом непрерывно пересматриваемая в сторону увеличения норма учебной нагрузки на одну преподавательскую ставку (сегодня в РГГУ, к примеру, она приравнивается к 900 часам в год), которая демотивирует преподавателей, не оставляет им времени на исследовательскую работу; перевод сотрудников университета на работу на условиях годичного контракта (он произошел все в том же РГГУ), чрезвычайно затрудняющий им возможность планировать свою деятельность хоть на какое-то количество лет вперед и вынуждающий их смириться со статусом поденщиков.
Иными словами, нынешняя ситуация, в отличие от той, которая имела место в начале XX века, всецело благоприятствует тому, чтобы борьба за академическую свободу и возрождение подлинной университетской автономии велась профсоюзными методами. В этом смысле весьма поучительной может выглядеть для нас эволюция, проделанная Американской ассоциацией университетских профессоров (AAUP). Эта авторитетная профессиональная организация, основанная в 1915 г. Артуром Лавджоем и Джоном Дьюи для продвижения и защиты академической свободы, начиная с 1970-х гг. берет на себя профсоюзные функции, поскольку видит в коллективном договоре эффективный способ обуздания административного произвола. По мнению Кэри Нельсона, культурного критика, в недавнем прошлом главы этой ассоциации, только вовлечение все большего числа преподавателей в профсоюзную деятельность может остановить деградацию высшего образования, которое перестает служить демократизации общества и превращается в еще один инструмент для закрепления социального неравенства. Нельсон убежден, что профсоюзная работа может производить субъективность нового типа – преданного своей академической работе исследователя, и, одновременно, активиста местного университетского сообщества[14].
Сегодня российское академическое сообщество переживает чрезвычайно болезненный период в своей истории. Сошлюсь на мнение известного историка отечественного образования Александра Дмитриева:
«По сравнению с началом [прошлого] века вузовские преподаватели в гораздо меньшей степени ощущают себя членами некой единой социальной общности с общегрупповыми приоритетами. Между этическими императивами “интеллигентского” мировоззрения (ценность образования, научного труда, универсализма и так далее) и сугубо экономическими интересами (ставки, зарплаты, стажировки) обнаруживается поразительное отсутствие эффективных и работающих опосредующих социальных образований и механизмов. […] Вообще профессиональные движения и самоорганизация в академической сфере (в отличие от учителей средних школ) остались практически неразвитыми. Преобладают стратегии индивидуальной адаптации к имеющимся обстоятельствам академической жизни или попросту – забота о собственной карьере вне всяких общеинституциональных или общегрупповых перспектив, потому что так думает и поступает каждый. Внутренняя социальность свелась в современной российской науке только к ориентации на свой весьма узкий круг коллег и соратников. Здесь контраст с механизмами функционирования современного американского, французского или немецкого университета, где самостоятельная роль преподавателей и их организаций остается чрезвычайно важной, особенно впечатляющ. Советское наследие и периферийный статус многих российских разработок в глобальном разделении научного труда, конечно, играют значительную роль. Отдаление вузовского начальства от рядовых сотрудников, разумеется, вполне свойственное и советской эпохе, гораздо сильнее и откровеннее основано теперь на неравном распределением финансово-экономических ресурсов, зачастую “серых” или даже вполне грязных, внутри этой системы[15].»
Принимая это во внимание, я считаю, что задачи профсоюза «Университетская солидарность» не должны ограничиваться борьбой за повышение зарплаты, уменьшение учебной нагрузки и правовой защитой своих членов. В определенном смысле наше объединение должно проделать путь, обратный тому, который прошла Американская ассоциация университетских профессоров: оставаясь профсоюзом, оно призвано послужить площадкой для создания широкой профессиональной ассоциации ученых и преподавателей вузов, осознающих свою ответственность за судьбу гражданского общества в нашей стране и способных выступать заинтересованными субъектами (а не безвинно пострадавшими от) реформирования высшей школы. Иными словами, профсоюзная работа должна способствовать профессионализации российского академического сообщества, воспитанию в нем того этоса солидарности, без которого свобода заниматься научным творчеством останется тем, чем она по сути была у нас до сих пор – ненадежной и сомнительной привилегией.
[1] Об истории создания профсоюза «Университетская солидарность» см. на его сайте: http://unisolidarity.ru/?page_id=2254
[2] Страницы истории профсоюзного движения в системе образования России: Учебное пособие. М., 2006.
[3] См.: Иванов А.Е. Российский ученый корпус в зеркале первой русской революции // Неприкосновенный запас: Дебаты о политике и культуре. 2001. №6 (44). С. 44-47.
[4] Записка 342-х ученых // Неприкосновенный запас: Дебаты о политике и культуре. 2005. № 6 (44). С. 88-89.
[5] Цит. по: Иванов А.Е. В преддверии кадетской партии: Всероссийский союз деятелей науки и высшей школы // Власть и наука, ученые и власть: 1880-е — начало 1920-х годов. Материалы международного научного коллоквиума. СПб, 2003. С. 206.
[6] Эти данные сообщает А.Е. Иванов в вышеуказанной статье.
[7] См. там же.
[8] Цит. по: Цыганков Д.А. События 1911 года // Императорский Московский университет, 1755-1917: Энциклопедический словарь. М., 2010. С. 667.
[9] См.: Ростовцев Е.А. 1911 год в жизни университетской корпорации (власть и Санкт-Петербургский университет) // Кафедра истории России и современная отечественная историческая наука / Под ред. А.Ю. Дворниченко. СПб, 2012. С.473-507. (Труды кафедры истории России с древнейших времен до XX века. Т. III).
[10] Правда, уже в 1919 г. в университетах произошла реорганизация: взамен упраздненных юридических факультетов были учреждены рабфаки и ФОНы (факультеты общественных наук), но эти нововведения не вызвали сплоченного сопротивления профессуры.
[11] Стратонов В.В. Потеря Московским университетом свободы (воспоминания о забастовке 1922 г.) // На рубежах познания Вселенной: Историко-математические исследования. Ежегодник. Вып. 23, 1991. М., 1992. С. 433. В апреле 1921 г. Наркомпрос издал распоряжении о принудительном вступлении всех работников образования в этот профсоюз.
[12] Цит. по: Финкель С. Организованная профессура и университетская реформа в советской России (1918-1922) // Власть и наука, ученые и власть: 1880-е – начало 1920-х годов. СПб, 2003. С. 179.
[13] По крайней мере, это справедливо в отношении Московского союза научных деятелей. В.В. Стратонов прямо говорит о данном объединении как о профсоюзе. Но, как показывает в своей статье А.П. Купайгородская, существовавшему в Петрограде Объединенному союзу научных учреждений и высших учебных заведений профсоюзная идентичность была навязана властями. См.: Купайгородская А.П. Объединение научных и высших учебных заведений Петрограда (1917-1922) // Власть и наука, ученые и власть: 1880-е – начало 1920-х годов. СПб, 2003. С. 185-201.
[14] См. мою рецензию на книгу Кэри Нельсона «Ни один университет не остров»: Олейников А. Университет держит оборону (обзор англоязычных работ о критическом состоянии современного университета) // Новое литературное обозрение. 2013. № 4 (122). С. 338-348.
[15] Дмитриев А. Бремя автономии // Неприкосновенный запас: Дебаты о политике и культуре. 2005. № 6 (44). С. 90-95.
