Публикуем очередную статью в авторской колонке Ольги Крокинской
Что было? Власти поступили, в духе Макиавелли, довольно грамотно, «выстрелив» сразу всей обоймой фальсификаций и репрессивных законов. В подобных случаях ожидается, что шоковое воздействие – да, причиняет сильную, но короткую боль, возможен протест, но тоже «короткий», и травма относительно быстро забывается, ситуация успокаивается. Такая тактика собрала на себя, не исключено, что весь имеющийся протестный потенциал, сосредоточив его, действительно, на коротком отрезке времени. Но цикл «действие — противодействие» не вернулся к исходному пункту. На репрессивные реформы общество ответило мощной рефлексией ситуации, многим открывшей глаза на реальность, и вышло из поединка, если не с победой, то с существенными переменами в самосознании и с формированием некоторых организованных структур, заявивших свои права на контроль и критику действий государства, на участие в выработке государственной политики в разных областях общественной жизни. Одна из таких структур — наш профсоюз.
По поводу образования и науки в улично-маршевых и диванно-сетевых протестах обсудили и осудили: Закон об образовании, ЕГЭ, тупо формальные критерии эффективности вузов, унизительные для страны с выдающимся научно-техническим и творческим потенциалом установки воспитывать «грамотных потребителей», оскорбительное отношение министерства к педагогам высшей школы, крепостную эксплуатацию преподавателей, не способную улучшить качество образования, несовместимость размеров учебной нагрузки с научной работой и буквально издевательский характер требований ею заниматься и иметь отчетный «научный продукт» высокого уровня, абсурдные образовательные стандарты и бредовые учебные планы, гомерическую бумажно-бюрократическую имитацию действительно необходимых изменений в образовании, и, наконец, разрушение РАН. Но после всего этого, и впрямь, настала относительная тишина, волна возмущений постепенно затухает, и нового всплеска эмоций можно ждать еще долго. Не исключено, что повышение зарплат все-таки сделало свое дело, приложило грелку к ноющим местам. Впрочем, посмотрим, в информационную эпоху все может быть не так, как у Макиавелли.
Наступившее затишье – время для того, чтобы оглянуться и осмыслить произошедшее деполитизировано и объективно. Что у нас «в сухом остатке»? В функционирование образования и науки сделана инъекция некоторого количества новых норм и правил, с учетом которых мы теперь будем работать. Это означает, что реализованы определенные институциональные изменения. Что такое в данном случае институт? С точки зрения Нобелевского лауреата, представителя институциональной экономики, Дугласа Норта, институт – это правила, по которым живут люди. Формальные и неформальные, они созданы системами и людьми для успешного выполнения отведенных им социальных функций и поддерживаются в рабочем состоянии с помощью внешних и внутренних регуляторов — законов, санкций, предписанных компетенций рабочего места, договоренностей, привычек и т.д.
Предложение новых правил ведет к трансформации норм деятельности и поведения, и к новому состоянию института. Однако, люди, работники, отнюдь не инертный материал системы. Что-то из предложенного мы примем, что-то обойдем, а с чем-то будем бороться. И пока объем изменений не критичен, мы будем иметь дело с давно сложившейся моделью образовательного учреждения: университет, его подразделения, факультеты и кафедры, организационно закрепляющие дисциплинарное членение знания, предназначенные, в основном, для его трансляции, а в статусе исследовательского университета — также для производства нового знания. Модель эта существует с XIII века, испытала попытку заменить ее институтами «полезного знания», революционно реформирована в начале XIX века Вильгельмом фон Гумбольдтом, выдержала еще несколько попыток структурных и идейных реноваций в веке XX, но все-таки, осталась в основе местом, куда веками приходят учить, учиться, заниматься наукой, зарабатывать, тусоваться и т.д. А на дворе – второе десятилетие 21-го века, склонного к революционным изменениям всего, что попадет ему под руку. Те, кто видит происходящее «глазами небес» и мыслит обобщенно, уверенно говорят о радикальном изменении человеческой цивилизации вообще, о переходе человечества к иному способу существования, и изменение институтов в этих условиях обещант быть очень глубоким.
Изменения в институтах идут, как правило, двумя путями: сверху, в ходе организационных инноваций и реформ, а значит, «из-под палки», потому что реформаторские предложения всегда травматичны для стабильно существующих систем и их внутренней культуры, превратившейся в привычку (а попробуйте-ка изменить привычки!) – и в низовой активности «действующих лиц» института, в границах и масштабах доступного им пространства возможностей и способностей. То есть по инициативе трудящихся-рационализаторов. Иногда это получается. Примером тому служат все трансформации 1990-х годов, когда образование было брошено государством на произвол судьбы, и не только выстояло, но и обрело новые, перспективные формы, в дальнейшем прибранные к рукам тем же государством.
Сегодня в низовой преобразовательной активности можно выделить два направления, так или иначе ставящих вопросы перед профсоюзным движением — это техногенные и культурогенные изменения. Они находят выражение в самодеятельности людей, считающих необходимым что-то делать в условиях конкуренции, запросов рынка и социума, а также из каких-то высших ценностных соображений.
В первом случае, под влиянием техногенных стимулов, в глобальной повестке дня для образования прогнозируется реальность, в которой найдут свое место виртуальные дистанционные «университеты для миллиарда», поток венчурных инвестиций в образование, «биржи талантов»; паспорта компетенций начнут вытеснять обычные дипломы, а через 7-10 лет появится множество виртуальных наставников, тьюторов, и «менторских сетей», а процесс обучения можно будет контролировать с помощью нейроинтерфейсов (см. http://www.opec.ru/1573500.html). И надо согласиться, что все это в зачатке уже имеет место в нашей образовательной среде – и виртуальной, и реальной. На днях мы обсуждали на кафедре требование новых (IV поколения!) стандартов об обязательном наличии среди учебных программ и курсов 20% электронных пакетов, открытии персональных страниц педагогов он-лайн, доступе студентов к материалам этих страниц и т.д.
Как пишут в Facebook’е: мне одной кажется, что проблема академических свобод будет выглядеть как-то иначе в этом случае, или кто-то еще так думает? А поток венчурных инвестиций и нейроинтерфейсы вместо педагогов — как скажутся на социальном статусе и самочувствии армии работников образования? Надо ли будет бороться за права нейроинтерфейсов?
Второе направление низовых трансформаций, до некоторой степени противоположное первому или дополнительное к нему, — культурная рефлексия. В ее основе — понимание цивилизационных изменений на ценностном уровне, признание недостатков современного образования и его классических моделей, движение к новым и сложным формам знания, одновременно фундаментальным и популярным, принятие просветительской миссии, создание для всего этого новых организационных форм интеграции науки, образования и просвещения и т.д. См., например, http://lenta.ru/articles/2013/10/28/shagi/. Понятно, что существовать это может лишь на какие-то особые и негосударственные деньги, к тому же на основе принципиального единомыслия и энтузиазма участников. Но коль скоро в образовании появляются такие институциональные формы, они могут стать привлекательными для людей, и вместо борьбы за трудовые права преподавателей мы получим просто перетекание интеллектуального и трудового потенциала вузов туда, где он получает большее признание.
Иными словами, мы видим, что классическая профсоюзная деятельность в довольно близкой перспективе может существенно меняться по целям, содержанию и системам взаимодействия.
На сайте группы «Свободный университет» нашла недавнюю ссылку на публикацию нашего коллеги Андрея Олейникова «Университет держит оборону» (Обзор англоязычных работ о критическом состоянии современного университета) и прочитала статью, что называется, с карандашом в руках: http://magazines.russ.ru/nlo/2013/122/33o.html. Очень полезная публикация, из которой мы узнаём, что наши проблемы управления, финансирования, оценки эффективности университетов, бюрократического засилья и попрания академических свобод не уникальны, с ними в полной мере сталкиваются и, казалось бы, благополучные западные страны. Мы узнаём также, что при имеющейся универсальности самих проблем, решения для них предлагаются разные, и они могут касаться всех уровней организации университетского образования и университетского сообщества, в том числе, уровня низовой активности преподавателей, студентов и аспирантов. Могут применяться: прямое обращение к правительствам, коллективные договоры, общественное давление через влиятельные ассоциации и союзы разного профиля, профсоюзная деятельность. Но образ университета, который стоит перед глазами уважаемых авторов, – кажется, все тот же классический университет, и даже категории анализа нередко заимствуются из философии XVIII-XIX века. Да, упускать категорию «общественного блага», даже если это «осколок культуры» (образ из эпиграфа к статье), этически, а может быть, и футуристически, нельзя. Но нельзя не видеть и того, что тенденции даже ближайших изменений в образовании предложат иные подходы к решению стоящих перед университетами проблем. Они просто уйдут в он-лайн, где станут служить даже не миллионам, а, как обещано, миллиардам желающих учиться. Общее и общественное благо тем самым будет реализовано иными средствами, сегодняшние проблемы уйдут с горизонта, а архетипическая форма университетов вообще окажется под вопросом.
Как мы, в нашей жизни, будем отвечать на грядущие вопросы институциональных изменений? Наверное, «по мере их поступления», ведь вряд ли можно решать их умозрительно и находясь впереди паровоза. Но что борьба за академические свободы и трудовые права приобретет принципиально иной характер, начинает выглядеть реальным. Да и классический профсоюз рискует приобрести другое лицо. На этом пути снова возникают «проклятые вопросы» нашего особого, догоняющего, пути развития. В академической профсоюзной борьбе мы тоже находимся на каких-то предыдущих этапах мирового опыта. Мы еще не прошли весь путь становления самих независимых профсоюзов, не получили результатов их работы, укорененных в культуре и общественной жизни, они еще никак не повлияли на представления наших людей о возможностях подобной общественной активности – а надо уже думать о ее новых формах? Может быть, кто-то поможет разобраться?
Помнится, в Перестройку рассказывали реальный случай, как приехали помогать «молодой российской демократии», я извиняюсь, иностранные эксперты. Из лучших побуждений: мы поможем, мы знаем, как все должно быть устроено. Вскроем «тело», подремонтируем, соединим шунтами здоровые участки органов – и все наладится. Вскрыли. И ничего не поняли, ничего не смогли сделать, в недоумении уехали и больше нас не любят. Говорят: мы вскрыли тело, но там ОРГАНЫ ДРУГИЕ. Как с такими органами работать, мы не знаем.
У нас, и правда, органы другие. Например, их иногда гораздо больше, чем нужно, как в случае с магистерскими, кандидатскими и докторскими степенями.
Почему эти вопросы «проклятые»? Потому что они уже не раз вставали в истории страны. Если мы в чем-то сильно отстали, – то надо ли все-таки пробежать всю разъединяющую дистанцию, только сделать это побыстрее, — или можно преодолеть ее «большим скачком»? Или можно вообще махнуть рукой на эти разрывы и выстраивать действительно оригинальную, «особую» траекторию развития, где все эти «органы» европейской или какой-то другой образцовой модели вообще не нужны? Скорее всего – и вот это уже, действительно, наше уникальное know how — поскольку «нам внятно всё» (с), мы и будем брать «всё». А значит, еще поживем в университетской и профсоюзной классике, и соответствующие ей проблемы порешаем. Их все равно надо решать, потому что мы живем здесь и сейчас. Да и уходить в виртуал надо в лучшем социальном состоянии, с более высоким авторитетом у общества. Так что поработаем еще в профсоюзе.
А как же приближающиеся техногенные изменения? Тут можно утешаться соображениями, что в радикальной форме они настигнут нас еще не скоро, а может, и вовсе обойдут стороной. Но мы же не временщики в своем деле, его надо кому-то передавать, и в этом случае, все-таки ориентировать новых лидеров на будущее. Кому передавать, понятно – нынешним студентам и аспирантам. Возможно, следует теснее взаимодействовать со студенческими профсоюзами или создавать молодежную секцию в академических. И тут мы столкнемся с Поколением Y. Их еще называют поколение ЯЯЯ или MeMeMe (от англ. me – я, меня). Вот здесь можно посмотреть: http://www.adme.ru/vdohnovenie-919705/pokolenie-yayaya-545955/.
Они милы, позитивны и беспроблемны, то есть инфантильны; они неагрессивны и осторожны, привыкли к одобрению и абсолютно уверены в собственной ценности и важности вне зависимости от того, что они делают и чего добились; они не терпят серьезных неудобств и активно не любят ответственности; они помешаны на славе, но некреативны и неэрудированны, предпочитают пользоваться готовыми схемами и не стремятся изобретать что-то новое; они не любят принимать решений и еще кое-что, столь же очаровательное. И они – тоже важнейший ?рган «в теле» университета, наша главная цель и наша головная боль. Их социокультурная и ментальная специфика — тоже звено институциональных изменений в образовании, потому что требует иной педагогической работы. Придется думать и об этом.
Итак, мне кажется, что платформа для проблемной постановки вопроса о соотношении профсоюза и социального института образования, находящегося в состоянии радикальных изменений, — обозначена. Все вышеупомянутое уже происходит и заставляет ставить существенные вопросы. Если изменяется институт образования, то изменяется ли вместе с ним профсоюз? Надо ли тратить часть энергии профсоюзного движения на перспективную рефлексию задач ближайшего будущего или надо решить сначала текущие, традиционные задачи? Не окажется ли, что профсоюз в формате XX века рискует стать анахронизмом, и что именно поэтому профсоюзная работа не привлекает большого числа участников и сторонников? Люди – работники, специалисты, профессионалы решают свои проблемы другими способами, и трансформирующиеся (хочешь – не хочешь) общество, культура, цивилизация создают для этого условия.
