Место университета и фундаментальной науки. Американский опыт. Часть 2.

Вторая часть текста про американскую высшую школу. Первая часть

2.Исследовательские университеты

  1. Становление исследовательских университетов

В США темы развития науки и исследовательских университетов очень тесно переплетаются, ибо в США центральным институтом для развития науки становится исследовательский университет. Время его формирования – 1865 – 1920 гг. До Гражданской войны в США их еще не было, а к 1920 «американский исследовательский университет установил образцы структуры, интеллектуальной организации и финансирования, которые признаются и сегодня» [Geiger 1993, p. 2]. Исследовательский университет – это особый тип большого университета гумбольдтовско типа, ориентированного на производство научных знаний и ученых («Основная по своему значению группа тогда и сегодня состоит из 15 университетов, обладающих забавной симметрией в отношении своего происхождения. «Пять государственных университетов Среднего и Дальнего Запада – Иллинойский, Мичиганский, Миннесотский, Висконсинский и Калифорнийский. Пять начинали как колониальные колледжи Восточного побережья и потому находятся среди старейших национальных институтов высшего образования – Колумбийский, Гарвардский, Пенсильванский, Принстонский и Йельский. И пять частных, основанных в конце 19 в. – МТИ, Корнельский, Джо́нса Хо́пкинса, Стэнфордский и Чикагский. Эти институты полностью воплощают в себе появление исследований как фундаментальной цели в американском высшем образовании» [Geiger II, p. 3]).

Процесс перехода от просвещения к научному исследованию как главной функции университета начался еще в конце XIX в. Еще перед Гражданской войной стало укрепляться мнение, что «колледжи должны давать больший объем современных знаний…, особенно естественнонаучных; что они должны давать некоторые формы практических навыков, подготавливающих студентов непосредственно к их будущим профессиям; и они должны включать передовые исследования, подобно тому, как это имело место в европейских, особенно в немецких, университетах… Защитники передовых исследований могли взывать к национальным чувствам, указывая, что Соединенные Штаты еще не имеют ни одного настоящего университета… Люди, знакомые с европейской моделью образования, признавали, что американский колледж соответствует по большей части… гимназии или лицею» [Geiger 2009, p. 4].

Эти идеи начали реализовываться после Гражданской войны. Существенную роль здесь сыграл федеральный акт Моррила 1862 г. о даровании земли (Morrill Land-Grant Act) каждому штату с целью, чтобы «по крайней мере один колледж, где ведущими предметами были бы, не исключая других естественнонаучных и классических штудий, … такие области знаний как агрикультура и механические искусства… Идея полезности вела и к «широкому распространению системы выбора курсов (elective system), которая разрешала студентам выбирать курсы, которые более соответствуют их собственным будущим потребностям» [Geiger 2009, p. 5].

«Миссия исследования в американских университетах безусловно ассоциировалась с основанием в 1876 г. университета Джо́нса Хо́пкинса». С ним пришли в США «идеалы ведущих в мире немецких университетов» [Geiger I, p. 7-8]. «Формирование Ассоциации американских университетов в 1900 г. означает, что исследовательские университеты стали осознающей себя особой группой внутри американского высшего образования» [Geiger 2009, p. xix].

Первая мировая война – «период экстраординарно быстрого технологического развития, и, что еще важнее для развития американской науки, еще более быстрая трансформация общественного восприятия науки. Для ученых, преподавателей, государственных деятелей и широкой публики роль научных исследований в победе в войне символизировала бракосочетание между чистой и прикладной наукой… Фундаментальная наука в университете… была связана с некоторым устойчивым популярным стереотипом… академического ученого как педанта в башне из слоновой кости абсолютно не соприкасающегося с повседневной жизнью». Им противопоставлялся образ «практического изобретателя» – Т.Эдисона или английского селекционера Л. Бёрбанка (L. Burbank), «который мог решать повседневные проблемы без обращения к абстрактным теориям. Война обнаружила ложность обоих образов… Активность Эдисона в военное время была не очень эффективной (других изобретателей – тоже. – А.Л.). Наоборот, академические ученые, мобилизованные помогать военным, внесли существенный вклад» [Geiger I, p. 94-95].

Военный опыт оказал влияние и на всю последующую организацию научных исследований. Важную роль здесь сыграл организованный еще в военное время (1916) Национальный исследовательский совет (NRC) и его глава Джорж Хэйл (G.Hale) – один из ведущих астрономов страны. NRC имел мандат «координировать научные ресурсы всей страны и обеспечивать кооперацию всех учреждений, правительственных, образовательных и промышленных, в которых есть доступное исследовательское оборудование … NRC был первой и главной сетью для объединения академической, промышленной и правительственной науки» [Geiger 2009, p. 96-97]. Интересно, что Хэйл и ряд других крупных ученых считали, что «наука должна быть защищена от… федеральной бюрократии… Общественный интерес в научном прогрессе … требует, чтобы управление наукой было в частных руках» [Geiger 2009, p. 99]. Он рассматривал филантропию как подходящее основание для поддержки науки. «Знаменательно, что в Соединенных Штатах, как ни в какой другой стране в мире, частный капитал был на это способен … Представители научной элиты не видели оснований почему американские процветающие миллионеры не будут продолжать признавать пользу от инвестирования в науку. С их точки зрения со стороны индустрии тоже можно ожидать внимательного отношения к уроку войны и поэтому поддержки чистой науки, чтобы гарантировать будущее американской конкурентоспособности. Т.о. американская наука могла безопасно доверить свою судьбу элите частного сектора в мире фондов и индустрии» [Geiger 2009, p. 100]. До первой мировой войны… американские университеты … искали меценатов» [Geiger 2009, p. xxxxi]. После эту функцию выполняли описанные выше благотворительные фонды.

«Идеология американской науки, установившейся с первой мировой войны, и которая была закреплена NRC, предусматривала (предвосхищать) прогресс знания, ведомый партнерством университетов, частной промышленности и филантропических фондов» [Geiger 2009, p. 174]. «Области, в которых более всего концентрировалась университетско-промышленная кооперация были инженерия и химия» [Geiger 2009, p. 176]. Но это партнерство вело к кризису идентификации, который особо остро встал перед MIT: «выбор между фундаментальным исследованием с академической стороны и прикладными исследованиями для обслуживания промышленности» [Geiger 2009, p. 178]. «В отличие от других исследовательских университетов MIT в 1920-х вступил в брак с прикладной наукой» [Geiger 2009, p. 179]. Однако «в конце концов, члены Попечительского Совета университета решили, что нужно новое руководство, чтобы вернуть MIT в мэйнстрим академической науки. Человеком, выбранным для переориентации MIT стал 43-летний глава физического факультета Принстона Карл Комптон (K.T.Compton)» [Geiger 2009, p. 181]. В результате MIT исправил свою чрезмерную зависимость от частной промышленности. К аналогичному выводу пришли в Калтехе. Там «в течение 1920-х гг. стало очевидно, что исследования слишком тесно подогнанные под желания частной промышленности имеют ограниченные научные или педагогические достоинства для университетов» [Geiger 2009, p. 191].

«В конце 1920-х исследовательские университеты вошли в золотой век, в котором комбинация поддержки фондов для исследований и необычно щедрое финансирование из традиционных источников объединились для ускорения развития их исследовательских возможностей» [Geiger 2009, p. 229]. Но «постоянная проблема американского высшего образования – конфликтующие требования преподавания и исследования» [Geiger 2009, p. 230] остались. Проблемы и колебания, испытанные в 1920-х гг. MIT и Колтехом, в расширенном масштабе повторились после второй мировой войны.

Американские исследовательские университеты – академические учреждения, служащие «домом» фундаментальной науки, местом, где она развивается, сложным, но органичным образом встроены в американскую историю и культуру, связана с американским типом личности и общества [Липкин 2014; 2015].

В России история и культура другие. Здесь до 1917 г. академические учреждения были те же, что и в Европе – университеты и исследовательские институты. В СССР академические исследования сильно сместились в НИИ АН [Липкин 2012], которые и стали основным «домом» фундаментальной науки. Аналогами американского исследовательского университета сочетающего фундаментальную науку с образованием у нас стал симбиоз НИИ АН и университета, образуемый посредством «системе физтеха» и реализованный в значительной степени в Московском физико-техническом институте в 1950-х гг. и в более полной мере в новосибирском Академгородке в 1960-х гг. [Федоров 2017]. Он состоит из университета, связанного с системой НИИ АН. Но и эта система сильно отличается от продемонстрировавшей свою эффективность в конце XX в. американской тем, что она сильно привязана к государству, а следовательно, к его бюрократической машине. Такая система показала свою эффективность при реализации атомного и ракетного проектов середины XX в., но, похоже, недостаточно эффективна в современных условиях.

2. Университетско-промышленные отношения и место фундаментальной науки сегодня

Теперь обратимся от истории к современной проблеме — вопросу о месте фундаментальной науки и формах ее существования в современном мире, где наука тесно переплетается с наукоемкой технологией, в развитие которой включено подавляющее число ученых. Поскольку лидером в развитии и фундаментальной науки и технологии сегодня является США, то нам представляется, что опыт взаимоотношений академической фундаментальной и прикладной наук в американских исследовательских университетах, являющихся, как было сказано, основным домом американской фундаментальной науки, может быть очень интересен.

Прагматическая составляющая в исследовательском университете имеет место с самого начала (область первоначального прагматического интереса — сельское хозяйство, здравоохранение, механические искусства), но доминирует здесь немецкая идея гумбольдтовской модели университета, в основе которой лежит связь между образованием и фундаментальной наукой. Степень следования этой идее зависит от внешних обстоятельств, в которых оказываются исследовательские университеты, и меняется вместе с ними. Эти обстоятельства заставляют университеты снова и снова (оборотная сторона их свободы) отвечать на два связанных между собой вопроса – поиск достаточного финансирования и соотношения прикладных и фундаментальных исследований.

Исследовательские университеты в последней трети 20 в. становятся, с одной стороны, важными акторами экономической и политической жизни страны, а с другой, — различные составляющие этой жизни начинают оказывать сильное влияние на развитие университетов.

Университеты остаются весьма независимыми субъектами (акторами), конкурирующими между собой за преподавателей и студентов. Ключевым для их развития и общим для всех вопросом был вопрос о внешних финансовых ресурсах. Рост исследовательских университетов еще в 1930-х гг. показал, что благотворительности уже недостаточно для их развития, и надо искать и другие источники финансирования.

Новым важным источником этих ресурсов становится сначала государство, федеральная власть, потом промышленность. Это приводит к росту доли прикладных исследований в системе университетских исследований.

Возникают колебания соотношения фундаментальной и прикладной науки — система университетских исследований качается то в сторону прикладных, то в сторону фундаментальных исследований. Это связано с тем, что, с одной стороны, по своей исходной миссии исследовательский университет является, в первую очередь, домом фундаментальной науки и академического «научного этоса», который культивируется в университетском кампусе среди преподавателей и студентов. Незаинтересованные фундаментальные исследования лежат в основе университетского образования. С другой стороны, прикладные научные исследования становятся важным фактором развития национальной обороны и промышленности, включенных в глобальный контекст.

Дополнительным фактором этих колебаний являются общественные настроения, как в кампусе, так и вне него, которые связаны с жизнью страны и мира. Эти настроения влияют на еще одно направление колебаний – на распределение в миссии исследовательских университетов доли обучения и получения нового научного знания, что коррелирует с долей внимания к бакалавриату (undergraduate), как первой ступени высшего образования – либеральной общеобразовательной стадии, формирующей гражданина, и второй ступени (graduate), на которой осуществляется и осваивается искусство научных исследований.

Специфические сочетания этих внешних факторов, характерное время существования которых — десятилетие, можно обозначить как 1)военное время – время оборонных заказов, 2) «постспутниковый» «золотой век» фундаментальных исследований, 3) переходный период 1970-х, 4) формирование союза между исследовательским университетом и промышленностью на благо конкурентоспособности национальной экономики.

В начале 1970-х отношения между университетами и промышленностью достигли низшего уровня из-за настроений в университетском кампусе, в которых превалировали социальная справедливость и антивоенные и левые настроения, направленные скорее на критику, чем кооперацию с капиталистическими фирмами. «Связующее звено с промышленностью, тем не менее, оставались в областях подобных химическим факультетам, инженерным колледжам и медицинским школам, где связь с профессиональной практикой перевешивала идеологию. Эти связи имели тенденцию усиливаться в следующие годы.

Но три изменения ситуации в конце 70-х«трансформировали отношения университетов. Первое,… кризис экономической конкурентоспособности говорил о необходимости больших инвестиций в академические исследования со стороны промышленности и улучшении средств для передачи плодов академических исследований в коммерческий сектор. Второе, эта тенденция была значительно усилена появлением биотехнологий. Это был пример как фундаментальные академические исследования прямо вели к развитию фармацевтического и агротехнических продуктов… Третье, увеличивающаяся очевидность успеха тех университетов, которые стали активными в патентовании или создали исследовательские парки, или сформировали другой тип привлекательных примеров» [Geiger 2004, p. 24].

«Парадигма для биотехнологических фирм была установлена компанией Genentech (Genetic Engineering Technology) – первой фирмой, основанной исключительно на генной инженерии. Инициатива для создания корпорации в 1976 г. шла от венчурного капиталиста Р. Свансона…. Он составил договор с ученым Г.Бойером, который в отличие от других молекулярных биологов, интересовался нахождением приложений для этих новых технологий… Бойер собрал команду академических исследователей для Genentech. Через два года им удалось, опередив другие команды университетских ученых, синтезировать человеческий ген для инсулина… Genentech немедленно лицензировал это открытие для компании, лидировавшей в американском производстве инсулина… В октябре 1980 акции Genentech были предложены публике по цене 35 млн дол… Первый день торгов они кончили на отметке выше 70 млн дол. Это единичное событие… трансформировало восприятие отношений между капитализмом и университетским исследованием со стороны всех принципиальных акторов. Наиболее непосредственно были затронуты венчурные капиталисты и молекулярные биологи, но также были вовлечены университеты и фармацевтичекие корпорации» [Geiger 1993, p. 303]. «Ученые, которые могли оставаться на своих академических постах… приносили атмосферу академических лабораторий в новые фирмы…, но с добавочной целью патентования своих находок», в результате чего ученый мог стать богатым [Geiger 1993, p. 303].

Следуя этой парадигме «приблизительно 200 биотехнологических фирм было основано между 1980 и 1984 годами» [Geiger 1993, p. 303]. «Относительно немногие биологи были в состоянии основать компании, но те, кто смог, имели широкое влияние на научное сообщество. Исследованиям в этой индустрии была изначально присуща междисциплинарность и они производились командами исследователей… Было необходимо поддерживать широкие контакты в разных областях… Большинство фирм имело Научный Консультативный Совет из именитых ученых, которые на более или менее постоянной основе были консультантами… Через несколько лет связь с компанией рассматривалась как норма на факультетах молекулярной биологии. Новые биотехнологические фирмы… были укоренены в сердце академической биологии» [Geiger 1993, p. 304] («неизбежным следствием биотехнологической революции было… на эпистемологическом уровне, смешение фундаментальных и прикладных исследований (res)» [Geiger 1993, p. 302]).

«Университетско-промышленные отношения в биотехнологии представили два разных лица. Новые стартапы были эманацией академической науки… Они оказывали некоторую поддержку университетским лабораториям,… однако в терминах финансовой поддержки университетских исследований большие корпорации предоставляли значительно большие ресурсы» [Geiger 1993, p. 304]. К этому надо добавить, что поскольку новые продукты здесь требуют многолетних исследований, которые могут себе позволить только крупные компании, то результаты стартапов передаются крупным компаниям и, как правило, не приводят к выращиванию на их основе новых фирм.

«Революция в биотехнологии оказалась критическим фактором в росте принятия университетско-промышленной кооперации. Подобно атомной физике поколением раньше она представила бесспорный пример того как чистейшее академическое исследование имеет громадные практические последствия. Более того, молекулярные биологи развили невероятно эффективные средства для «передачи технологий» (technology transfer), которые, в свою очередь, сулили международное лидерство американским компаниям» [Geiger 1993, p. 308].

Сочетание поиска источников финансирования со стороны университетов и растущая зависимость конкурентоспособности промышленности в национальном масштабе от научных исследований толкали их к установлению тесных связей. Крупные корпорации имели собственные исследовательские лаборатории для НИОКР, но быстро росшая потребность в научных исследованиях, как правило, междисциплинарных и требовавших фундаментальных знаний из многих областей, вело их к университетским ученым. Промышленные инвестиции в исследования увеличились скачкообразно в первой половине десятилетия. В следующие 4 года общие траты на исследования шли в ногу с экономикой, … и почти все дополнительные исследовательские фонды пошли в университеты [Geiger 1993, p. 299].Контракты между университетами и корпорациями стали популярны не только в биотехнологии. «После 1982 новый консенсус связывающий американскую экономическую конкурентоспособность и передовые технологии был на подъеме. Текст для этого нового убеждения(веры) дало послание «Форума бизнеса и высшего образования», которое гласило: «Американский вызов конкурентоспособности (competitive)», представляет взгляд на мир, в котором промышленная конкурентоспособность является критичной для национального благосостояния и университетские исследования были необходимым вкладом. Интересно, что послание приветствовало удерживание за университетом приоритет на фундаментальные исследования: «процветание американских фундаментальных исследований» было объявлено «критичным в эру, когда международное соревнование увеличивает нужду в научном превосходстве» [Geiger 1993, p. 307]. «Через четверть века после Спутника исследовательские университеты нашли новое рациональное основание для определения своей миссии» [Geiger 1993, p. 308].

Ситуация напоминало ту, что сложилась во время второй мировой войны: если там наука должна была помочь выиграть войну, то теперь – выиграть битву за экономическое лидерство, ибо было констатировано ослабление американской конкурентоспособности в национальном масштабе.

На союз промышленности и университетов была направлена и государственная политика. «В Вашингтоне, NSF стал проводить совместное спонсирование коллаборации университетов и промышленности… В 1980 Конгресс изменил патентное законодательство так, чтобы университеты, скорее, чем федеральное правительство, могло владеть результатами исследований спонсированных правительством. На следующий год было изменено налоговое законодательство так, чтобы… способствовать тому, чтобы промышленность поддерживала университетские исследования» [Geiger 1993, p. 305].

«Только в районе 1980 г…. начало иметь место фундаментальная реориентация. Университеты приняли миссию вклада в экономику, особенно через налаживание связей с промышленностью» [Geiger 2004, p. 3].

Президент Национальной Академии Наук США Франк Пресс в 1992 г. объяснял, что ключевым звеном современного развития был рост «технологий, основанных на научном исследовании» (researchbased technologies) или «областей фундаментальных научных исследований (inquiry), которые были связаны с очевидными и важными технологиями… Поэтому «целенаправленные фундаментальные исследования», были в то время «доминирующей формой федеральных инвестиций в исследования в оборонку и здравоохранение… В 1990-х утверждалось, что дистанция между фундаментальной наукой и приложениями заметно уменьшилась, и в связи с этим также изменилась и позиция ученых. Вместо продолжения отчужденного настроения к технологии, многие стали искать возможности поддерживать тесные контакты с промышленными исследованиями, чтобы увидеть свои открытия реализованными в продукты». В предложенные Прессом технологи входили: «новые материалы, особенно для сверхпроводимости; оптоэлектроника и сенсорные технологии; и наиболее блистательная революция эпохи – биотехнология» [Geiger 2004, p. 138].

При этом «в США… быстрый рост технологий, основанных на научном исследовании (research technologies), перемещение НИОКР в промышленность и действительно растущее требование экономической важности научных исследований… сопровождалось трендом увеличения фундаментальных исследований и увеличением исследований в университетах» [Geiger 2004, p. 138-139].

«Экономическая конкурентоспособность и передача технологии (technology transfer) стали ключевым моментом возникновения консенсуса вокруг университетских исследований… этот консенсус кристаллизовался на уровне взаимодействия лидеров промышленности, университетов и правительства» [Geiger 1993, p. 305].

Однако параллельно существует и другое отношение к этому консенсусу. В кампусах его не разделяло большинство преподавателей и студентов, которые были не включены в него и настроены враждебно к промышленности» [Geiger 1993, p. 305]. Здесь, как и в послевоенный период, было распространено «мнение об опасности университетской коллаборации с промышленностью». В 1981 и 1982 годах эти страхи стали темой слушаний в Конгрессе, где конгрессмены приняли позицию «защиты академических ценностей» [Geiger 1993, p. 305]. В этих обсуждениях ставились вопросы: «Направила ли промышленность биологические исследования от чистых (pure) к прикладным исследованиям? Возникли ли препятствия свободному потоку информации? Были ли попраны академические нормы из-за конфликта интересов?… Эти важные вопросы поднимались в бесчисленных формах… но не имели простых ответов» [Geiger 1993, p. 306]. Они решались разными университетами по-разному, исходя из «специфических обстоятельств и традиций» каждого университета[Geiger 1993, p. 307]. Т.е. основания для движения маятника в сторону фундаментальных наук есть.

Важнейшим выводом из анализа истории американских исследовательских университетов второй половины XX в. представляется тот факт, что академическая фундаментальная наука с ее этосом и типом проблем остается. Она необходима для производства ученых и соответствующего знания. Революции в атомной и био- технологиях, как и колебания в мнениях и политике университетов и правительства, указывают, что послевоенный американский тезис о «фундаментальных (basic) исследованиях как основе будущего технологического прогресса» не потерял актуальности.

С другой стороны, наука в современном обществе играет очень важную прикладную роль, научный и образовательный потенциал страны во многом определяет ее экономический потенциал. Сочетание этих целей требует сложной институциональной среды или, как ее часто называют «экосистемы». Анализ американского материала показывает сложность этой системы, ее специфичность и укорененность в истории страны, хотя последние десятилетия XX в. играют особо важную роль. Фундамент научной академической подсистемы в США составляют исследовательские университеты, где сочетается образование, фундаментальная и прикладная наука. При этом, как показывает опыт Gentech и Intel, прорывные технологии разрабатываются отдельными неакадемическими образованиями типа лабораторий или фирм1, но требуют наличия академических знаний и ученых, которые обитают в исследовательских университетах, в экологических терминах, первые надстраиваются над вторыми.

В России соответствующая институциональная среда выглядит по-другому. Она куда более проста и менее подвижна. В силу того, что все структуры — и образовательные, и академические, и промышленные были весьма жестко подчинены государству, которое было необходимым посредником во всех связях между акторами из разных сфер, то в такой «экосистеме» успешными были только те масштабные полидисциплинарные проекты, которые шли «сверху», от государственной власти при сильной осознанной заинтересованности последней в результате (образцовый пример – атомный проект).

Вопрос о сочетании фундаментальной и прикладной наук и об образовании, об их связи между собой и формах их связи с производством актуален для современной России. Не думаю, что с нашей историей американский опыт можно применять непосредственно — прямое копирование их системы, укорененной в их истории последних 150 лет, вряд ли возможно, но иметь его в виду полезно для понимания ситуации и сложности стоящих задач. Нам было бы полезно еще раз проанализировать «систему физтеха», которая особенно хорошо себя зарекомендовала в Новосибирском Академгородке пол-века назад [Федоров].

Липкин А.И. Социокультурные и политические факторы в развитии российского естествознания (XVIIIXX вв.) М.: МФТИ,2012

Липкин А.И. Субцивилизационная специфика США. 1. Американский индивидуализм. // Культура и искусство 6(24) • 2014, с. 618-633.

Липкин А.И. Субцивилизационная специфика США. 2. Специфические формы американского индивидуализма и коллективизма // Культура и искусство 3(27) • 2015 c/ 235-245

Липкин А.И., Федоров В.С. Типы «технонауки» второй половины ХХ века // Философия Науки. 2017 №2 .

Федоров В.С. Академгородок и Стэнфорд: наука и производство инноваций в экосистемах 50-х – 70-х годов ХХ века // Философия Науки. 2017.

Geiger R.L. Knowledge and Money. Research Universities and the Paradox of the Marketplace. Stanford, 2004.

Geiger R.L. Research and Relevant Knowledge. American Research Universities since World War II. N.Y., Oxford, 1993

Geiger R.L. To Advance Knowlwdge. The Growth of American Research Universities, 1900-1940. Fourth printing 2009.

 

1 Это связано с необходимостью особых сложных управленческих структурах для подобных прорывов (это рассматривается в другой работе (Липкин, Федоров 2017)).

Комментарий к записи “Место университета и фундаментальной науки. Американский опыт. Часть 2.

Комментарии закрыты.