«Академическая несвобода» (передача «Классный час» на Радио Свобода)

Предлагаем нашим читателям ознакомиться с двумя выпусками передачи «Классный час» на Радио Свобода под общим названием «Академическая несвобода».

  • Почему интересы университетских преподавателей и администрации не совпадают?
  • Как трудовой договор превратился в акт безоговорочной капитуляции?
  • Может ли коллектив защитить опального профессора?
  • Связано ли усиление вертикали власти с сокращением финансирования?
  • Кто должен разрабатывать Устав высших учебных заведений?
  • Как события в университете влияют на отношение к региональному руководству?

На эти и многие другие вопросы вместе с ведущим программы «Классный час» Тамарой Ляликовой отвечают преподаватели разных регионов, активисты профсоюза «Университетская солидарность» и юрист ЦСТП Сергей Саурин. Предлагаем ознакомиться с видеозаписями обоих частей передачи на сайте Радио Свобода или прочитать расшифровку бесед ниже на этой странице.

Академическая несвобода (часть 1)

Как трудовой договор превратился в акт безоговорочной капитуляции

Видеозапись передачи можно посмотреть тут: https://www.youtube.com/watch?v=R13HwF34MQI

Академическая несвобода (часть 2)

О дисциплине, митингах и о том, как события в университете влияют на отношение к власти

Видеозапись передачи можно посмотреть тут: https://www.youtube.com/watch?time_continue=1&v=b-sGZ8387FE

 1

Академическая несвобода. Часть 1.

Тамара Ляленкова: Сегодня мы продолжим разговор о российских университетах, в которых академическая свобода уменьшается, тогда как вертикаль власти крепчает. В московской студии Павел Кудюкин, сопредседатель профсоюза «Университетская солидарность», и Сергей Саурин, руководитель юридического направления Центра социально-трудовых прав. Своими региональными историями с нами поделится бывший декан, и профессор Саратовского госуниверситета, а теперь заместитель директор по международным связям филиала РУДН в Сочи Владимир Белов и преподаватель из Санкт-Петербурга Юрий С., который попросил его фамилию не называть. Причина понятная. Активных в общественном отношении преподавателей сокращают или увольняют в первую очередь.

Павел, может быть, все-таки сокращают или увольняют, в т. ч. тех, кто в профессиональном отношении, может быть, менее успешен или действительно наиболее активных?

3Павел Кудюкин: Как раз человек, слабый в профессиональном отношении, он не очень активничает, чувствуя свою слабость. Как раз, если говорить по нашим активистам «Университетской солидарности», в основном, это вполне успешные преподаватели, которые, может быть, меньше боятся давления со стороны администрации, потому что считают, что будут востребованы даже в случае, если их уволят. Понятная вещь. Это не только в высшем образовании. Это можно посмотреть по любым новым боевым профсоюзам, что, как правило, в них идут сильные работники. А работник слабый будет, скорее, договариваться с работодателем.

Тамара Ляленкова: А как происходит — сначала человек попадает в какой-то переплет, высказывает свою активную позицию, а потом уже, понимая, что сам себя не может защитить, обращается в профсоюзную организацию или создает ячейку? Или люди все-таки пытаются себя как-то обезопасить, устроить профсоюз в университете и потом уже от имени профсоюза, пользуясь некоей защитой, выступать и отстаивать свои права?

Павел Кудюкин: Ситуация складывается по-разному. Кто-то начинает думать о профсоюзе, когда приперло. Уже пошли сокращения, нужно как-то им противодействовать. Люди спохватились, что старый профсоюз их не защищает, а вот в Москве, говорят, есть какой-то такой профсоюз «Университетская солидарность». Он поможем, давайте с ним свяжемся, создадим первичную организацию. Где-то люди начинают исходить из более общих соображений — начинают строить организацию. И когда приходит время каких-то конфликтов, они уже не в пожарном порядке что-то строят, а уже опираются на какую-то, пусть не большую, но уже существующую организацию. Целый ряд наших первичек возник на основе довольно уже давно существующих инициативных групп. Скажем, в МГУ именно инициативная группа, причем, комплексная — преподавателей, студентов, аспирантов — стала основой для зарождения первичной организации «Университетской солидарности». В РГГУ аналогичная ситуация. Так что, здесь раз на раз не приходится. И, конечно, мы понимаем, что ситуация, когда уже горит, и люди спохватились, она очень неблагоприятная. Тут трудно отстаивать людей, когда уже процесс запущен тех же сокращений.

2Тамара Ляленкова: И важно, чтобы была какая-то поддержка в самом университете. История Владимира Белова очень показательна.

Владимир Белов: Осуществляется травля за то, что я много знаю, каким-то образом все это высказываю, оцениваю.

Тамара Ляленкова: Вы же были деканом? Вы были как раз представителем администрации? Вы, может быть, что-то уже понимаете?

Владимир Белов: Да, наверное, слишком много понимаю, как это все устроено, и не молчу об этом. Как бы моменты не такой уж активной оппозиции что ли, но достаточно известной кругу преподавателей факультета и университета — эта позиция моя была неудобна для руководства. Тем более что, не буду себя хвалить, но все-таки и то, что был администратором, и то, что в научных сферах никогда не забрасывал эту работу, имею достаточно хороший уровень и по объективным показателям, цитирования и т. д., и по необъективным, неофициальным показателям. Это позиция неудобного профессора. Сейчас даже не активно проявленная позиция, оппозиция, уже вызывает раздражение. Если ты можешь просто свободно высказываться в любом коллективе о несогласии, о каких-то вопиющих нарушениях…

Тамара Ляленкова: Ну, например?

Владимир Белов: Например, у нас была введена такая административная структура как президентство. У нас был ректор два срока — Леонид Юрьевич Коссович, достаточно тоже одиозная фигура. И после двух сроков он уже не имел права и по возрастному цензу претендовать на следующий срок, он ввел уже на излете своего ректорства новую структуру — президентство. Естественно, под себя, естественно, его выбрали. И, конечно же, в рамках оптимизации, сокращения всего и вся, вводить в такой отяжеляющий момент для бюджета университета… А там, я думаю, не на одну кафедру хватило бы средств. Потому что явно он себе не профессорскую зарплату положил.

Тамара Ляленкова: То есть это не почетная должность?

4Владимир Белов: Это реальная рабочая должность, которая, конечно, не обладает теми административными рычагами, которыми обладает ректор, но в любом случае он влияет на все решения университета, а за отдельные направления и отвечает. Например, он отвечает за международную деятельность, которая вообще никакая в этом университете. Я об этом говорил напрямую и ректору, и везде, т. е. вновь избранному ректору.

Второй момент, который тоже мной озвучивался и который, наверное, воспринимался как угроза нынешней администрации, это вопрос о внебюджетных финансах, которые распределяются чрезвычайно непрозрачно. Например, у нас отчет по тратам финансов никогда не раздается пропечатанным. Выводятся цифры на экран во время отчета. Главбух быстренько скороговорочной побегает — там столько статей, столько цифр — и голосуем. Принять отчет за финансовую работу университета. Но если еще федеральное финансирование фиксируется, т. е. нельзя деньги перебросить на какие-то направления, там еще порядок какой-то существует, а вот что происходит с деньгами, которые поступают от внебюджетной деятельности университета, это абсолютно не регламентированная такая статья. Как она тратится — можно только догадываться. А догадываться можно только по одному такому факту, который, кстати, не оспаривал ректорат, эта цифра была даже напечатана в одной из статей — первый проректор, собственно, правая рука бывшего ректора Захарова Татьяна Григорьевна выписала себе премиальные на Новый год 800 тыс. руб. Вот такая цифра. Как профессору на нее смотреть с 25 тыс. ставки?!

Тамара Ляленкова: Сергей, есть какие-то вещи в законе, которые могли бы это регулировать, начиная с того, что отчет о финансовой деятельности, насколько прозрачны могут быть какие-то финансовые и поступления федеральные, и в т. ч. сам зарабатывает университет? Или все решает внутри себя университет уставом, и нет никаких министерских на этот счет рекомендаций таких категоричных?

5Сергей Саурин: Насколько я знаю, каких-то категоричных министерских рекомендаций на настоящее время-то и нет. Но как я услышал из рассказа, речь даже не о том, что непрозрачный сам по себе отчет, а речь была о том, что непрозрачно было преподнесение этого отчета для коллектива и для того, чтобы люди могли проголосовать.

Тамара Ляленкова: Понятно было невозможно — прозрачный он или не прозрачный.

Сергей Саурин: Невозможно было просто осознать содержание. Может быть, отчет-то и хорош. Просто об этом знают только те, кто его составлял, если этот отчет никто не читал. Здесь, конечно, очень правильно было бы на уровне конкретной организации зарегулировать, каким образом происходит ознакомление с этим отчетом, чтобы его рассылали заранее. Самое, наверное, правильное для преподавательского коллектива — это наличие коллективного договора, который урегулирует все эти вопросы, чтобы работники образовательного учреждения имели возможность доступа заранее к материалам отчета.

Тамара Ляленкова: Когда этот коллективный договор разрабатывается и принимается? Кто может быть инициатором?

Сергей Саурин: Инициатором принятия коллективного договора может быть коллектив работников. Но здесь есть определенные тонкости. На самом деле, процедура принятия коллективного договора прямо описана в действующем законодательстве. В общем-то формально даже создавать профсоюз для принятия коллективного договора необязательно. Коллектив может провести общее собрание коллектива, избрать себе представителей, которые от имени этого коллектива будут выступать. Если больше половины коллектива «за» коллективные переговоры, «за» подписание коллективного договора, вступят в комиссию по разработке такого коллективного договора и дальше пойдут по процедуре с тем, чтобы с работодателем, с представителями работодателей такой коллективный договор подписать. Но сложность здесь есть в том, что, как правило, даже педагогические работники приходят в ВУЗ для того, чтобы заниматься своей деятельности. Они там встречаются. Они проводят занятия. У них могут быть там заседания кафедры, все, что непосредственно связано с их работой. Но в целом они помимо этого еще занимаются научной деятельностью, методической деятельностью подчас даже за пределами стен учебного заведения. И для того чтобы им объединиться, нужен какой-то фактор единения. На самом деле, лучшим фактором таким будет профсоюз. И там, где профсоюз есть, там перспективы принятия коллективного договора, на мой взгляд, гораздо выше, чем там, где профсоюза нет.

Тамара Ляленкова: Это сложный вопрос. Послушаем как Владимир Белов перестал быть деканом.

Владимир Белов: Перестал быть деканом. Это уже начался конфликт с ректором. Я был избран. У нас в составе факультета было два отделения — психологии и философии. Было еще отделение культурологии, была кафедра педагогики. Когда я был деканом, был собран этот факультет, т. е. был философский, к нему присоединили психологов, усилив оба эти направления. А потом, когда решили со мной разобраться, просто-напросто договорились открыто с психологами, мне об этом рассказывали. Их просто приглашали к ректору и говорили, что нужно делать. Они выступили за отделение. И таким образом, совет, конечно, проголосовал за образование нового факультета — факультета психологии. А, соответственно, на место декана философского факультета был объявлен конкурс, т. е. нет факультета, новый конкурс. Причем, ректор в нарушении всяческих процедур, когда он пригласил философов, т. е. заведующих кафедр, наиболее презентабельную такую часть философов, заявил, что пока кто-то должен исполнять обязанности на время подготовки выборов, «вы даже Белова не предлагайте, я с ним работать не хочу». Кое-кто спросил: «А почему, пускай доработает, все-таки 8 лет работал. У нас нет к нему претензий». В общем, рык сразу: «Я вам сказал — его не предлагать!». Все. Люди поняли. Вот таким образом меня убрали из деканов, потом убрали из заведующих кафедрой. И вот в итоге пришли к тому, что меня перестали избирать. Да, конечно, вывели из членов ученого совета факультета. Я, естественно, жаловался, пытался как-то донести свою позицию, но, конечно, не так активно. Но когда уже дошло до того, что меня не выбирают в число…. У нас 8 ставок. Не попал в число выборщиков декана, в число членов конференции я и еще кто-то, по-моему, тот, кто сам сказал «я не хочу в этом участвовать». Настолько это было очевидно! Вот эта травля спустилась на уровень уже кафедры. Я пытался не допустить на кафедре, чтобы все-таки здесь не было таких нечеловеческих отношений, когда профессор сказал, что я хочу идти на заведывание, я говорю: «Хорошо, иди. Я тебе не буду составлять конкуренцию, чтобы не вносить раскол внутри кафедры». Хотя, может быть, я и зря это сделал, потому что я не успокоил этим ситуацию, а наоборот, еще больше раззадорил моих оппонентов, что со мной можно делать все, что угодно, вытирать ноги и т. д. К чему, в конечном итоге, пришло. Я понял, что это уже предел. Когда так с тобой поступают твои коллеги, о чем тогда, вообще, говорить в этом коллективе! Трех человек уволили, кто меня поддерживал, когда я был еще заведующим. Что вы хотите?! Другие что, не поняли, как надо себя вести в этой ситуации?! Конечно, они поняли и вели себя так, как нужно.

Тамара Ляленкова: Вот такая достаточно простая иллюстрация. Он не смог в этой ситуации как-то правовым образом выйти на те же выборы, когда выбирали декана или заведующего кафедрой. Это тоже нормальная ситуация? Мы знаем, что часто так случается, да, Павел Михайлович?

Павел Кудюкин: Она не нормальная, но, к сожалению, обычная. Дело в том, что как раз в ВУЗах, даже демократические процедуры сплошь и рядом обращаются в свою противоположность. На самом деле, прекрасная процедура — конкурс. Возможность отобрать лучших претендентов на должность профессора, доцента. Но фактически получается, что вот этот механизм конкурсного отбора превращается в очень мощное орудие давления на преподавателей.

Тамара Ляленкова: Или сталкивание коллег.

Павел Кудюкин: Да, либо сталкивание коллег, как было в Казанском федеральном университете год назад. Потому что администрация имеет возможность манипуляции. А мы не будем объявлять конкурс на эту должность на следующий срок. На основании чего не объявлять? Вроде бы должность не ликвидируется, сокращения ее нет. А вот просто не будем. И человеку даже просто не предлагается подать на конкурс, а говорят — срок у тебя истек трудового договора.

Сейчас все чаще идет манипулирование со сроками договоров по итогам конкурса. Традиционно было — 5 лет человек работает, пройдя конкурс. Сейчас уже во многих ВУЗах людей берут на 1 год и даже на 10 месяцев. Такая глупая и смешная экономия на отпускных. Мизерная экономия. Вообще, годичный контракт в ВУЗе — это довольно нелепая вещь, потому что человек уже не может ничего планировать. А научная работа требует достаточно отдаленного горизонта планирования.

Тамара Ляленкова: Но это если речь идет о научной работе как части.

Павел Кудюкин: Да. Но, вообще, хороший преподаватель должен быть все-таки еще и исследователем. И с нас требуют, чтобы мы публиковались, участвовали в конференциях, да еще желательно в международных, чтобы публиковали в хороших журналах. Но при этом создают такие условия, когда ты дергаешься и не знаешь, где окажешься в следующем учебном году.

Тамара Ляленкова: На самом деле, удивительная вещь. Что касается научной части — это важно для профессора и престижно, смотрят цитируемость, какие-то публикации. В Саратовском госуниверситете у Владимира Белова в должностных обязанностях ничего не написано про научную деятельность. Это как раз обернули против него, когда его все-таки уволили по статье из университета.

Владимир Белов: Уволили меня уже в рамках разбирательства по этому делу, по выборам, я не оформил командировку, съездив на планирование в ВШЭ 23 июня предыдущего года, причем договорившись со всеми. Это не оплачиваемая командировка на один день, что никаких особых обязанностей нет. Поэтому я просто не успевал ее оформить, потому что если один оппонент отсутствует, это еще можно, а если два, то уже защита переносится. Была опасность, что второй оппонент может не явиться, поэтому меня попросили приехать. Соответственно, я так быстро собрался и уехал. Вот этим моментом воспользовались и уволили по статье — за прогул. Соответственно, расторгли со мной договор. У меня действующий контракт был до 2018 года. Уволили за нарушение трудовой дисциплины, отсутствие на рабочем месте в течение 4 и более часов. Есть такая статья в Трудовом кодексе. Те обоснования, которые принесли юристы университета на первое заседание, суд полностью не устроили, потому что судья не понимала, за что же уволили заслуженного профессора. Она не понимала. А когда я доводы привел, что я уезжал не сам по себе, а знали о моем отъезде. В этот день было заседание аттестационной комиссии, т. е. защита дипломов. Я член этой комиссии. Я договорился с заведующим, что я уезжаю, но приеду и распишусь. Я это сделал. 23 я отсутствую, но у меня есть роспись, что как бы все, что нужно я сделал. Я говорю — вот косвенное доказательство, что знали люди. Когда я подписываю этот документ, я же не в свободном доступе его беру. Мне его предоставляют. Заведующая как бы несет за это ответственность. Она, естественно, отказывалась, что я ее не предупреждал, что я уехал самовольно. Так суд — это не доказательство, вы должны были присутствовать на этой аттестационной комиссии, а вы уехали. Все. Они как бы мои основания обернули против меня. Получается, что в решении суда первой инстанции, районный суд, они уволили меня по другим основаниям, нежели уволил меня университет. Вообще, как такое может быть?!

Тамара Ляленкова: Университет вас уволил за прогул, а эти уволили…

Владимир Белов: Да, университет уволил за прогул, а эти уволили… Ну, им необходимы были еще какие-то основания, подпункт отягчающих обстоятельств.

Тамара Ляленкова: Совершенно понятная такая история. Обычно так происходило — люди договаривались, не было такой отчетности, не было практики строгого режима, когда каждый шаг преподаватель должен обязательно как-то объяснить. Всегда было так академически спокойно, свободно. И это такая практика, на самом деле, обычная, наверное, в университетской среде. Здесь все обернулось совершенно иначе. И это тоже не первый случай, когда увольняют таким образом. Это самый, мне кажется, простой вариант. В этой ситуации ведь ничего нельзя сделать по идее? Суд так решил и все.

Сергей Саурин: Здесь я бы начал с того, что есть человеческое понимание о должном, как оно должно происходить, и есть законодательное регулирование, в котором все четко зафиксировано. Право у нас применяется в том случае, когда возникает конфликт. Пока конфликта нет, никто на право даже не посмотрит. Никому не интересно оформил человек командировку, не оформил. Он съездил оппонентом. Здесь свои обязанности выполнил — хорошо. К нему претензий у работодателя нет. И даже если формально процедура нарушена, в любом случае, этот человек не будет наказан. И совсем другая ситуация, когда конфликт возник.

Вот в данном случае конфликт возник. Право очень четко регулирует все процедуры, Трудовое право, в данном случае. И эти процедуры нужно соблюдать. Причем, их должны соблюдать обе стороны. И если одна из сторон какую-то процедуру не соблюдает, другая сторона всегда может воспользоваться возможностью и за это зацепиться. В данном случае, получается, что у человека был определенный перечень обязанностей. В этом перечне обязанностей не было указаний на то, что он по мере необходимости выезжает в другие ВУЗы, в другие субъекты Федерации для оппонирования. Если бы такой пункт, допустим, был в правилах внутреннего распорядка или в должностной инструкции, или в трудовом договоре, то никаких претензий у работодателя бы не было просто потому, что их не могло бы быть. В документе написано, что я могу уехать – я уехал, извините, независимо от всех других обстоятельств, потому что возникла необходимость. И дальше уже нужно доказывать, что такая необходимость возникла, в случае, судебного разбирательства. Если такого пункта нет, то сам по себе факт того, что была необходимость уехать, он не оправдывает человека, именно формально, юридически. Да, была необходимость уехать, а еще была необходимость действовать в соответствии с действующим законодательством, в соответствии с локальными актами. В соответствии с локальными актами вы формально должны были находиться в этой аттестационной комиссии по дипломам и присутствовать. Если уж вы подписываете документ, то значит вы должны были там сидеть. Если вас там не было, извините, мы вас привлекаем за это к ответственности.

Для того чтобы такие ситуации каким-то образом свести к нулю, чтобы этого не возникало, необходимо специальное правовое регулирование. Причем, правовое регулирование очень детальное с учетом специфики работы вузовских преподавателей. На сегодняшний день такое регулирование отсутствует. И в связи с этим возникают вот эти ситуации.

Павел Кудюкин: Тут ведь еще очень интересный момент. Руководство, когда начинаешь говорить, а вот давайте это зафиксируем, — ну, что вы тут всякую формалистику разводите, зачем, ну, что не договоримся что ли?! Ну, до какого-то момента договариваемся. А потом, действительно, если возникает конфликт, тут начинают как раз давить на формалистику – а вот это на основании чего, а это почему. И остается только разводить руками, что, действительно, формально нарушено. Или наоборот, какие-нибудь условия в трудовом договоре, достаточно нелепые, тычешь туда пальцем – а вообще это откуда?! Да, не обращай внимания, это формалистика, это никакого значения не имеет.

Сергей Саурин: Это к вопросу о правосознании граждан. Потому что как-то так принято было, может быть, с Советского Союза пошло, когда работодателем было государство, а государство не обманет. Государство не будет стараться меня на чем-то подловить. Как договорились – так и будет. И, может быть, дальше все будет хорошо. В нашем случае, уже сейчас, работодатель, особенно, если это работодатель, который имеет зуб на преподавателя, он будет стараться подловить. И каждый раз, когда преподаватель имеет хоть малейшее сомнение, что что-то не так, это значит, что что-то не так, и нужно обязательно какие-то действия предпринимать для того, чтобы это устранить, привести в соответствие с действительностью. Точно также, допустим, если у преподавателя в должностной инструкции не прописана научная деятельность вообще никак, то это значит формально, если дело дойдет до суда, что работодателю, т. е. руководителю учреждения, а от руководителя учреждения мы протянем к Департаменту нить и т. д., значит, всем этим субъектам не нужно, чтобы данный сотрудник выполнял соответствующую работу. Этой работой он может заниматься в свободное от работы время, сколько душе угодно. А в рабочее время извольте сидеть и смотреть в монитор, допустим.

Павел Кудюкин: У нас традиционно в научных организациях, в образовательных многое строится вот на таких неформальных хороших отношениях.

Тамара Ляленкова: Подразумевается само собой.

Павел Кудюкин: Да. Не надо это все формализовать, не надо все подробно прописывать, договоримся, если нужно. Я говорю, но когда доходит до конфликтов, это все оборачивается, прежде всего, против работника.

Тамара Ляленкова: Может быть, это нормальная ситуация между работодателем и работником, что они должны все очень четко обговаривать. Вот такая академическая свобода, такие дружественные, солидарные отношения не должны работать. Должен быть такой механизм как на фабрике, как в каком-нибудь большом холдинге – все должно быть устроено ровно также. Это такая примета современности.

Павел Кудюкин: Поскольку к нам начинают относиться просто как к обычным наемным работникам и, более того, как к расходному материалу, прошу прощения, как винтики, которые можно заменять, то нам остается только идти по пути нормальной защиты своих прав и интересов через четкое соблюдение правовых норм и через самозащиту через профсоюзную организацию, которая как раз дает возможность превратить наши интересы в право, закрепив, скажем, в том же коллективном договоре или в типовых формах трудового договора, индивидуального.

Тамара Ляленкова: Дело в том, что это ровно то, с чего мы начали. На примере Владимира Белова. Уволили профессора, который, в общем-то, был востребован. Ведь так просто не позвали бы в Москву оппонировать в ВШЭ. За него вступились итальянские коллеги из Турина, которые написала письмо в Саратовский госуниверситет. Была петиция (больше 1,5 тыс.) в его защиту. В конце концов, все-таки он благополучно стал заместителем директора по международным связям филиала РУНД в Сочи. Тоже не самый плохой вариант. Хорошего преподавателя, уважаемого профессора, ученого просто ВУЗ выгнал, получается. Собственно говоря, кто там остался? Это такой случай редкий, но в основном же происходят более страшные истории, если это небольшой город, небольшой ВУЗ. Там двигаться, наверное, страшнее. И что удивительно, в больших городах тоже бывает такая не простая ситуация.

Юрий С.: Я 6 лет до этого отработал на бывшем ФИНЭКе, на гуманитарном факультете, Теперь это Санкт-Петербургский государственный экономический университет. А поскольку зарплаты очень низкие, естественно, что я занимаюсь и другими видами деятельности, в частности, переводческой работой. А что касается положения в высшей школе в Санкт-Петербурге, ситуация у нас очень сложная, тотальное господство. У нас массовое сокращение в Питере. Только в одном ФИНЭКе, в бывшем ФИНЭКе, в прошлом году было сокращено более 500 человек, по некоторым данным, и до 800, причем, 95% — это профессорско-преподавательский состав. Уходят они в разные места, кто куда может, тот туда и уходит. Я был свидетелем в ФИНЭКе довольно-таки душераздирающих сцен. Я довольно спокойно к этому стал относиться. По отношению к своей собственной судьбе я уже привык – это у меня уже третье заведение высшее, откуда я ухожу. Меня сократили в прошлом году. Нагрузки уменьшались. Когда я предлагал увеличить нагрузки, я хотел побольше, честно говоря, устал бегать и т. д., а их сокращали с каждым годом. Еще за три года до этого было понятно, что что-то происходит, потому что нагрузки уменьшались. Сокращать начали почасовиков и т. д. Я понял, что что-то происходит, потому что так быстро и так кардинально, радикально на всех под корень, что называется, вернее, 800 человек. А это много!

Для меня самого загадка. Почему люди в Питере в целом не протестуют, почему люди не склонны к коллективным действиям. По всяким социологическим опросам, в России не более 16% работников, которые могут участвовать в коллективных действиях. По моим наблюдениям – меньше. Питер в этом плане представляет собой, вообще, какое-то особое место. Я бы сказал, то ли пассионарность революционная, Питер все-таки колыбель трех революций и т. д. Почему Питер выдохся? Почему в Питере странное психологическое состояние, странное состояние социального пессимизма. В то же время в Питере что-то иногда происходит неожиданно вдруг для нас для всех. Вдруг неожиданно в Питере было три «Марша несогласных» – два в 2007 году, один из которых закончился побоищем. Были еще у нас моменты интересные.

Питер большой город. Люди ищут работу, но при этом люди очень боятся. Люди не просто боятся, люди панически боятся потерять рабочее место и молчат, в т. ч. по этому. Наши попытки создать университетский профсоюз, межвузовскую организацию «Университетская солидарность» ни к чему не привели. У нас были попытки. У нас было несколько встреч с участием Павла Михайловича Кудюкина. Да, люди собирались, давали выход своей фрустрации, проговаривались. В конце концов, когда дело доходило до предложений создать прямо там на этой встрече, все упиралось в то, что нет, я не буду, я пока не могу.

Тамара Ляленкова: Павел Михайлович, вы понимаете, почему в Санкт-Петербурге, большом городе, так сложно объединиться преподавателям? Ведь даже не дошло того, чтобы профсоюз, который есть в других городах, не установился?

Павел Кудюкин: Для меня это загадка. Питер, на самом деле, город довольно-таки активный политически. Даже если посмотреть по последним годам, в т. ч. по несанкционированным акциям, питерцы как-то на них выходят смелее, чем москвичи. Более того, в Питере вообще есть достаточно сильное новое профсоюзное движение. Там довольно сильный профсоюз докеров в питерском порту. Во Всеволожске на «Форде» профсоюзная организация, из которой вырос МПРА. Там есть профсоюз «Учитель», а вот у вузовских преподавателей никак не получается. Причем, действительно, несколько раз туда ездили, с людьми встречались. Люди бы вроде, да, понимают необходимость, много рассказывают о проблемах, с которыми они сталкиваются, и никак не получается.

Что такое межвузовская организация? Это некоторый инкубатор. Ведь деятельность межвузовской организации достаточно безопасна. Это в ВУЗе ты создал профсоюзную организацию, заявился и тут же попал под удар. А когда это межвузовская организация, которая существует на территории…

Тамара Ляленкова: Это просто профсоюз, в который могут входить члены…

Павел Кудюкин: Работники из разных ВУЗов. Это скорее инкубатор – изучать информацию о ситуации, нарабатывать предложения, постепенно наращивать свои ряды.

Тамара Ляленкова: Как-то поддерживать друг друга. Потому что если ты не согласен с тем, как с тобой обходятся, а коллеги боятся или не хотят тебя поддержать, то, собственно говоря, где-то надо искать поддержки.

Павел Кудюкин: Конечно. Даже то, что, в конце концов, какая-то острая ситуация будет, придут люди из других ВУЗов, листовку будут раздавать, в пикет встанут.

Тамара Ляленкова: Сергей, как вы считаете, в каком положении более выгодно отстаивать свои права? Если вы идете в суд как частное лицо, как человек, который отстаивает свои трудовые права, имея на руках точно описанный договор, или когда вы член организации, которая может вас как-то поддержать не только юридически, но еще и каким-то моральным образом. Это же очень длинный судебный процесс. Мы знаем, что даже когда он иногда благополучно заканчивается в пользу преподавателя, преподаватель все равно не может попасть в учебную аудиторию. Мы знаем такие истории.

Сергей Саурин: Тут вопрос даже не с длительностью судебного процесса. Это вообще два совершенно разных уровня защиты своих прав. Самый первый, базовый уровень защиты прав – это индивидуальный уровень защиты – это обращение в Инспекцию труда, обращение в прокуратуру, обращение в суд, когда есть документы, когда по этим документам можно доказать, что я прав, будьте любезны мне то-то, то-то и то-то сделайте. Но такой уровень защиты, с одной стороны, может быть эффективен и даже, я бы сказал, он именно в короткой перспективе эффективен. Потому что здесь и сейчас можно что-то взыскать с работодателя, обязать его что-то сделать конкретное и т. д. Причем это будет обеспечено силой государства. Второй уровень – это уровень коллективной защиты. Зачем он нужен? Во-первых, существуют ситуации, которые невозможно решить в судебном порядке. То, о чем сегодня рассказывал преподаватель из Саратова. Очень многие эти ситуации невозможно решить в судебном порядке просто в принципе. А на коллективном уровне можно урегулировать таким образом, чтобы с теми же самыми финансовыми отчетами, чтобы, действительно, интерес работников был соблюден. Это с одной стороны. С другой стороны, любая правоприменительная защита судебная или внесудебная, через Инспекцию труда, через прокуратуру не снимает конфликта. Ключевой момент, что она не снимает конфликта. Более того, часто, наоборот, эта защита разжигает дополнительно этот конфликт. Конфликт продолжается. Работника уволили, наложили выговор, что-то еще с ним сделали. Он обратился в суд, отстоял свои права. Замечательно. Восстановился на работе. Он на белом коне приходит на работу, но работодатель по-прежнему не хочет его видеть там. И для того чтобы снять этот конфликт, нужно либо снять конкретных должностных лиц, руководящих этим образовательным учреждением, что мало вероятно, либо уйдет этот работник. Потому что когда низы не хотят, а верхи не могут или наоборот, то все равно здесь каши не сваришь.

А коллективный уровень защиты позволяет каким-то образом нивелировать именно причину конфликта. То есть либо переговорным путем достигнуть консенсуса и прийти к какому-то взаимовыгодному варианту сосуществования коллектива работников и руководства, с одной стороны, либо надавить на руководство силой большого коллектива. Потому что коллектив – это как раз те самые люди, которые выполняют основную функцию этого учреждения. Если эти люди скажут, что, нет, мы на таких условиях не готовы с вами работать, то учреждение перестанет функционировать и руководство, что называется, отвалится само по себе. Поэтому коллективный уровень защиты всегда приводит к тому или, во всяком случае, в большинстве случаев, когда удается собраться всем вместе. Можно изменить ситуацию в принципе и дальше продолжать работать уже без конфликта.

Тамара Ляленкова: Такая идеальная ситуация.

Павел Кудюкин: Тут ведь еще очень интересный момент. Мы говорим – подробно прописано в договоре. Дело в том, что у нас трудовые договоры – это не договоры, на самом деле. Это акт о безоговорочной капитуляции работника перед работодателем.

Тамара Ляленкова: Помимо того, что иногда это просто формальность.

Павел Кудюкин: Я как-то пробовал задать вопрос: «Вы мне предлагаете типовой трудовой договор. А я могу его изменить? Вот этот пункт противоречит законодательству, надо снять. А вот это я бы хотел прописать более подробно». Нет, нет, вот подписывайте в том виде, как вам предлагают.

Сергей Саурин: На самом деле, это вопрос переговорной силы. Есть истории успеха отдельных преподавателей, которых очень хотят видеть в данном ВУЗе, просто очень хотят. И с ними готовы договариваться, готовы менять под них типовые формы договоров, готовы отказываться от найма на работу на год и заключать договоры на неопределенный срок, если этот человек, действительно, нужен. Если к человеку относятся как к тому, которого можно заменить, а может быть он еще и нежелательная персона, как бывает иногда в случае возникновения конфликта, то естественно, с ним никто переговариваться не будет. Не нравится – мы другого возьмем.

Тамара Ляленкова: Мне почему-то кажется, что те времена, когда ВУЗы стремились приглашать и зарубежных профессоров, и как-то конкурировать по профессорско-преподавательскому составу, и с научной точки зрения, все это где-то в прошлом. Мне кажется, что могут прийти какие-то новые кадры, новое такое управление, новый менеджмент. Люди приходят со стороны, и они не всегда из ВУЗа, иногда каким-то волевым усилием приглашаются. Придут какие-то новые преподавательские кадры? Может быть, вот эти старые они или совсем сойдут на нет сами собой, или уволятся, и придет какой-то новый преподаватель с этим жестким контрактом, где все прописано, который ни секунду лишнюю не потратит на студентов.

Павел Кудюкин: Не знаю. Тут, конечно, вообще, может речь стоять о смене модели университета как такового. Если российский университет традиционно возникал как подобие европейского университета, прежде всего, германского, то сейчас явно идет линия на то, чтобы университет американизировать при том в совсем другой социально-экономической ситуации. Все-таки в США большая часть университетов высшей лиги – это частные университеты, у нас все-таки ведущие университеты государственные. Но у нас их пытаются все равно строить по американскому образцу. Там, кстати, тоже ситуация очень непростая. С одной стороны, есть элитная группа профессоров на бессрочных договорах, но этот слой постоянно уменьшается. А большая часть преподавателей – это люди с очень неустойчивой занятостью. Кстати, среди них активно развивается профсоюзная организация. Профсоюз вузовских преподавателей в США – это сейчас один из самых быстро растущих профсоюзов.

Тамара Ляленкова: Но эта ситуация как раз понятная, а вот российская, в частности, санкт-петербургская непонятная.

Юрий С.: Что касается положения в целом в образовании, то у нас сокращения массовые. У нас слияние ВУЗов. В частности, ФИНЭК бывший слили, объединили с ИНЖЭКОНом и еще с одним институтом. После этого насильственного слития, ИНЖЭКОН, который славился своими высокими зарплатами, там лаборанты у них получали по 30 тыс., у них это все нивелировалось. Оптимизация произошла, в т. ч. и зарплат. В результате они теперь получают так, как получали мы. В частности, те же лаборанты теперь получают по 10-15 тыс. В ИНЖЭКОНе был сильный профсоюз, якобы сильный профсоюз, который входил в состав ФНПР. Но от этого сильного профсоюза ничего не осталось фактически. Я не нашел еще пока ответа – в чем суть, в чем причина такой пассивности. Ну, страх – да. Во-первых, есть какая-то возможность еще куда-то уйти, устроиться. Но круг этих возможностей становится все уже.

Я, например, после того как меня сократили в ФИНЭКе, нашел другое место. Я нашел другой институт. Между прочим, еще одна особенность, еще одно явление. Институты некие малые, не государственные, созданные в 90-е годы, лишаются аккредитации. Вот я попал в Невский институт языка и культуры, который сейчас лишен аккредитации. Сейчас мы ведем тяжелые переговоры. Чем это кончится – неизвестно. И вот на моей памяти уже два таких учебных заведения, которые были лишены аккредитации.

Обидно, что есть профсоюз в Москве, в Нижнем Новгороде, в Казани, в Екатеринбурге. Он не массовый. Это в целом отражает некую общую тенденцию у нас в России. Слабое гражданское общество. Трудно сказать – будут ли люди объединяться. Все хуже и хуже. Пока есть возможность уходить в какие-то другие места, находить другие рабочие места, люди объединяться несклонны, и к коллективным действиям несклонны. Если есть возможности зацепиться за какие-то огрехи, за какие-то слабые места администрации, они будут цепляться за это, руководство. Например, у нас в Питере неоднократно заводили уголовные дела на руководство некоторых ВУЗов. Ряд институтов был, вообще, закрыт, причем, государственных. Странно. Ну, хорошо, ректор, предположим, вор – сняли его. Но зачем институт то закрывать, тем более что там учились студенты?! Студенты платили деньги и т. д. В общем, странная политика. С другой стороны, понятно, что экономическая ситуация диктует свои законы и свои правила. Депрессивное состояние в целом. Состояние социальной депрессии среди работников. У нас профсоюз в ВШЭ создали нелегальный, который так и не перерос в полноценный профсоюз. И Федеральный общероссийский профсоюз потерял с ними контакт. Они куда-то там пропали, куда-то растворились, хотя мы на них надеялись, как на этот кокон, который обрастет каким-то образом людьми и приведет к созданию какой-то более широкой, полномасштабной организации. Ничего этого не произошло. Что дальше будет – неизвестно. Посмотрим. По крайней мере, мы что-то пытаемся. К сожалению, это попытки одиночек, пока что.

Тамара Ляленкова: Такова по мнению Юрия ситуация в системе высшего образования в Санкт-Петербурге.

http://www.svoboda.org/content/transcript/27704898.html

 

Академическая несвобода. Часть 2.

Тамара Ляленкова : Сегодня мы продолжим разговор об изменениях, происходящих в российской высшей школе — о дисциплине, свободном общении и митингах и массовых сокращениях, а также о том, как события в университете влияют на отношение к власти в регионе. В московской студии сопредседатель межрегионального профсоюза «Университетская солидарность» Павел Кудюкин, руководитель юридического направления Центра социально-трудовых прав Сергей Саурин, доцент биологического факультета МГУ Александр  Кузнецов. О положении дел в Уральском федеральном университете расскажет старший преподаватель, член профсоюза «Университетская солидарность» Александр Ладыгин, а том, что происходит в Бурятии, — профессор Бурятского государственного университета Валерий Архинчеев.

Некоторое время назад преподаватели возмутились тем, что очень жесткая пропускная дисциплина, что в университете теперь стало практически на всех его факультетах. Это единственная такая дисциплинарная мера, которая была предпринята в отношении сотрудников, или это продолжение каких-то мероприятий, которые давно уже идут?

6Александр Кузнецов: Ну, во-первых, хочу сказать, что возмутились не только преподаватели, а просто все, и коллеги со стороны. Речь идет об ужесточении пропускного режима. Я не могу сказать, насколько это часть какого-то продуманного плана. У меня такое впечатление, что это просто очередной довольно бессмысленный замысел, который, тем не менее, последовательно воплощается на разных факультетах. Есть некие конкретные персоны в ректорате, которые по своей служебной выучке склонны к режимным мерам. Вот они думают, что режим хорош везде — и в армии, и в лагере, и в университете. И, согласно своим таким устоям, не пригодным, конечно, в университете, они проводят некую политику. А отклика они не получают. Потому что, с одной стороны, народ наш пассивный и подвергся страшному искусственному отбору при Сталине, вообще пассивен и пуглив, а кроме того, на самом деле, эти меры внедряются достаточно мягко, т. е. не на всех факультетах одновременно.

Например, я по поводу этого написал петицию, и оказалось, что подписываются, в основном, с нашего факультета. Почему? Не потому, что я ходил и всем говорил. Не по этому. А потому что просто эта мера активно вводится сейчас именно у нас. На других факультетах она уже введена. И там люди привыкли и забыли, что такое была свобода. А на каких-то факультетах еще свобода, и они не знают. А у нас как раз такой переходный период. Поэтому это производит впечатление некоего локального события. На самом деле, это все приказы общеуниверситетские. И если их на каком-то факультете еще не воплотили, то на бумаге все для этого есть. Но из-за того, что это делается то ли случайно, то ли все-таки по какому-то умыслу не синхронно, на разных факультетах, получается, что против этого выступить не удается очень уж массово, хотя почти 3 тыс. голосов петиция набрала, но по сравнению с университетом этого мало.

Тамара Ляленкова: Против таких каких-то хозяйственных введений периодически бывают такие акции, когда собирают подписи, как-то так выступают. Но это не принципиальный вопрос, это скорее, действительно, организационный.

Александр Кузнецов: Проходной режим?

Тамара Ляленкова: Да. Или вы чувствуете себя просто заточенными?

Александр Кузнецов: Нет, не в этом дело. Это совершенно принципиальный вопрос. Это не то, что проверять пропуска или что-то еще. Это значит, что концепция постороннего человека совершенно неправильная. Для университета получается, что все посторонние, кроме человека с пропуском МГУ. А в условиях страшного упадка науки и образования у нас в стране, когда посетители хотят просто посмотреть, что это такое за храм науки, что тут делают, а когда двери закрываются, это значит популярность науки падает. Университет себя не пропагандирует в массах. Это противоречит всем устоям образования и ведет к быстрому краху науки. Потому что если школьник не может просто войти и посмотреть, значит он туда не пойдет, скорее всего, или пойдет в 10 раз меньше, или в 100. И какой смысл плакать, что ведущие ученые убежали в США и в другие развитые страны, если не готовить новых?! А те, которые убежали, они через сколько-то лет умрут, а новых не будет, если двери закрывать. Поэтому это не просто пропускной режим.

Тамара Ляленкова: Хочу пояснить, что речь идет не о том, чтобы нужно просто позвонить и заказать пропуск человеку, а надо подписать у нескольких лиц это разрешение. Это такая достаточно непростая процедура, да?

Александр Кузнецов: Процедура достаточно непростая, но для некоторых людей она просто непреодолима. Например, просто человек прийти и послушать лекцию не может.

Тамара Ляленкова: Я знаю, что даже если студент, который пришел на экзамен и вдруг забыл пропуск, он тоже не может попасть?

Александр Кузнецов: Да, не может.

Павел Кудюкин: В МГУ, который славился еще в XIX веке своими публичными лекциями, когда на Грановского или на Ключевского люди со всей Москвы сходились. Даже во времена Николая I, казалось бы, одна из самых темных эпох в российской истории, никому в голову не приходило проверять на входе — имеет человек право войти в университет или не имеет.

Тамара Ляленкова: Хотя, с другой стороны, российский университет никогда не обладал той европейской автономией, как ее принято понимать.

Павел Кудюкин: В разные эпохи по-разному.

Тамара Ляленкова: Он сразу был императорским.

Александр Кузнецов: Почему?! До 1911 года жандармы не имели права войти без прошения самого ректора. Там же скандал был в 1911 году, что студенты что-то там бузили около старого университета. И ввели жандармов на территорию университета. После чего ректор написал соответствующему министру жалобу, в итоге был уволен. И вместе с ним уволились 111 преподавателей.

Тамара Ляленкова: Да, была такая история, а теперь полицейский может не пустить студента в университет. Это происходит, к сожалению, по всей стране. То, что главный ВУЗ страны таким образом отличается, это уже такая последняя, как мне кажется, капля.

Павел Кудюкин: Университет строго режима.

Александр Кузнецов: Замечательно было, что раньше жандармы не могли войти на территорию университета, только если ректор позовет, ну, а теперь, естественно, с позволения ректора отдельные отделения милиции в главном здании уже давным-давно базируются. Они туда введены, они там живут. Чего можно ожидать от такого университета?

Тамара Ляленкова: Да, многое зависит от администрации. И это, пожалуй, как раз такой ключевой момент. Та вертикаль, которая сейчас стоит крепко и еще дальше ее закручивают, мы видим это по примеру, в т. ч. и Бурятского госуниверситета.

Профессор Валерий Ефимович Архинчеев рассказал, как выходили преподаватели на митинги. Ректор был поставлен из местного Департамента образования, т. е. они пытались выбрать, но утвердили того, кто был предложен местной властью.

7Валерий Архинчеев: До этого же было выдвинуто три кандидата, просто Министерство образования их не утверждало. Мы не понимаем — почему. Задним числом стало понятно — чтобы поставить другого человека. По этому поводу у нас там прошли митинги — три больших митинга. Ситуация в университете привела к тому, что у нас после выступления в защиту неправильной политики главы региона, спикер народного хурала, Законодательного собрания республики выступил в защиту. Депутаты возмутились и, в конце концов, поставили вопрос об его отставке. Ситуация у нас очень непростая в республике началась после того, как был совершен рейдерский захват Бурятского госуниверситета. Ситуация такой продолжает оставаться. Мы надеемся, что все-таки будут выборы. Он уже год исполняет обязанности. Нам все обещают, что будут выборы. На все обращения как нашего коллектива, так и наших депутатов говорят — да, да, у вас будут выборы. Глава региона говорит, что у нас будут выборы. И вот в конце января на нас внезапно свалился новый устав университета, в котором прописано, что выборы коллективом отменяются. Мы сейчас думаем, как с этой очередной напастью бороться, что предпринимать.

Тамара Ляленкова: А устав этот появился откуда, из министерства?

Валерий Архинчеев: Из Министерства образования РФ.

Тамара Ляленкова: За этот год что-то в институте менялось?

Валерий Архинчеев: Да, в университете ситуация поменялась. Мне кажется, поменялась атмосфера. Были предприняты попытки уволить тех, кто наиболее активно выступал за неправильную кадровую политику. Часть народа была уволена. Но как неприятие было, так оно и остается. И вот это неприятие вылилось в недовольство общим руководством республики. Последний митинг, который был, начался с повестки университета и перешел в митинг против главы региона. С чем это связано? Мы все понимаем, что университет — это то место, где формируется будущее, в т. ч. и будущее региона. И очень важно, кто стоит во главе университета, какую повестку будет формировать. Мы же понимаем, чтобы региона развивался, нужно, чтобы в университете была такая атмосфера, которая закладывает развитие региона на 10-15 лет.

Тамара Ляленкова: В других регионах профсоюз «Университетская солидарность» межрегиональный как-то заказывается история образования университетов, что происходит, на местную власть?

Павел Кудюкин: Здесь сложная ситуация. Потому что большая часть ВУЗов у нас федерального подчинения. Причем, надо сказать, что находятся в ведении не только Минобрнауки, но ряда других министерств. Это, кстати, тоже для нас довольно серьезная проблема, что мы то в отличие от Российского профсоюза образования строим свою организацию независимо от ведомственной принадлежности ВУЗа. Нам важно, что люди занимаются одной и той же работой, преподают, исследуют, обеспечивают преподавательский и исследовательский процессы. Конечно, ВУЗы чрезвычайно важны для регионального развития. Особенно сейчас, когда начинается линия — а давайте ликвидировать неэффективные ВУЗы, ведь очень часто это будет означать просто ускоренное угасание региона. Пусть плохонький ВУЗ в региональном центре все-таки дает какую-никакую культурную среду, дает возможность поступать ребятам из населенных пунктов этого региона. Убираем — часть людей просто не найдет возможности уехать куда-то, в другой регион.

Тамара Ляленкова: Да, притом, что последние исследования РАНХиГС показывают, 90% школьников-выпускников настроены на получение высшего образования.

Павел Кудюкин: Да. Поэтому вроде бы региональные власти заинтересованы в том, что ВУЗы сохранялись, чтобы они как-то развивались, но при этом у них достаточно двусмысленная позиция. Это характерная линия, что они очень любят сейчас продвигать своих ставленников на посты ректоров, особенно в ситуации, когда массово идет отмена выборности ректоров. Тут очень интересно получилось с новым законом об образовании. Там втихую протащили. Там сказано, что уставы образовательных учреждений утверждаются в соответствии с законодательством. Как бы идет такая скрытая отсылка к нормам Гражданского кодекса, а там есть, что устав учреждается учредителем, т. е. для ВУЗов федерального подчинения соответствующим министерством. Опять двусмысленно. Что значит — утверждается? Они полностью его разрабатывают и спускают сверху вниз, как сейчас это делается, либо все-таки ВУЗ принимает, а министерство утверждает либо не утверждает. Фактически министерство сейчас спускает готовые уставы и все чаще оттуда изымается положение о выборности ректоров. Здесь ситуация очень непростая.

Кстати, мы инициировали в прошлом году петицию за возвращение выборности ректоров. В общем-то, считает, что, конечно, уставы должны утверждаться коллективами ВУЗов. Это один из основополагающих моментов той самой университетской автономии. Да, выборы раньше были чаще всего формальными, но это, в конце концов, от нас зависит — сделаем мы их реальными или нет. А вот когда нас вообще лишают права выбора, это трудно перенести.

Тамара Ляленкова: И вот в Бурятии из четырех ВУЗов в трех исполняющие обязанности. И все они были поставлены каким-то таким образом. У преподавателей, естественно, это вызывает вопросы.

Валерий Архинчеев: Почему у нас еще вопросы возникли по нашему руководству, мы начали разбираться — кого нам поставили. Выяснилось, что человек нарушитель всего и вся. Начали мы разбираться с его докторской диссертацией с помощью не безызвестного «Диссернета». Выяснилось, что у человека 64% плагиата. Потом мы начали разбираться — кого он взял себе в проректора. Хотели найти его докторскую диссертацию. Там вообще фантастическая история. Он себя назвал доктором экономических наук Макаров Александр Николаевич. Его докторской просто не обнаружили. После запроса в ВАК. Ответ пришел такой странный. Оказалось, что последние 15 лет Макаровы Александры Николаевичи докторские по экономическим наукам не защищали. После этого мы попросили СМИ, чтобы они обратились к нему с официальным запросом. Ответ через пресс-службы был такой, что он защищал докторскую в Бостонском университете в 2009 году. Поскольку информационный мир сейчас открыт, в этот же день стало известно, что Макарова Александра Николаевича в Бостонском университете никогда не было, никто никогда не защищал никаких диссертаций. Там защищали два Макарова — Мария Макарова и Макаров Иван, но по техническим наукам и совсем в другие года. Тем не менее, этот человек в университете, он продолжает руководить университетом.

Мы начали разбираться дальше. Когда он был госслужащим, мы выяснили, что он одновременно занимался предпринимательской деятельности, 1,5 года, будучи замминистра. Мы на это указали главе региона, он сказал, но это же было в прошлом. Сейчас-то он уже ушел, он теперь не госслужащий. Мы начали разбираться дальше по его биографии. Как получил профессорское звание. Оказывается, профессорское звание он получил, подложив документы. Подали заявление в ВАК с просьбой разобраться в достоверности присуждения ученого звания.

Один вопрос, что назначили таким волевым решением. Другой вопрос — а кого назначали? Так получилось, что человек, который таким образом был назначен, который так себя позиционирует, на самом деле, влечет за собой таких же людей с такими же фальшивыми докторскими и кандидатскими диссертациями. Как такие люди могут управлять университетом?! О какой атмосфере может идти речь?!

Тамара Ляленкова: К юристу вопрос. В предыдущей части программы тоже слышали о том, что в Питере даже уголовные дела возбуждают против администрации некоторых ВУЗов. Понятно, что ректор должен обладать набором каких-то определенных качеств академических достоинств. Что можно сделать? Или это тоже вопрос коллективного договора?

Сергей Саурин: Нет, это, конечно, не вопрос коллективного договора. Это вопрос юридической фиксации фактов вот этих подлогов. До тех пор, пока нет вступившего в силу приговора суда о том, что подлог имел место, презюмируется, что это не подлог. Это техническая ошибка, опечатка в документах ВАК, в Бостонском университете, где угодно, но человек не виноват до тех пор, пока он не будет признан виноватым.

Тамара Ляленкова: А могут преподаватели прийти и оспорить процедуру выборов?

Сергей Саурин: Смотрите, какая история. Одно дело, если речь идет о возбуждении уголовного дела. Возбуждение уголовного дела — это вопрос публичного права. Любой гражданин, которому стало известно о правонарушении, может пойти и заявить об этом правонарушении в компетентные органы. Никаких проблем.

Тамара Ляленкова: Но тогда это будет конкретный человек против ректора. Или как?

Сергей Саурин: Это не будет — конкретный человек против. Это будет государство против. Заявление подается для возбуждения дела в компетентные органы.

Тамара Ляленкова: В России это тоже возможно?

Сергей Саурин: Государство будет рассматривать это дело. Этот человек будет просто как информатор, заявитель. Он узнал, сообщил, а дальше это публичный процесс, публичное право. Есть дела частного обвинения, но к этим вопросам они не имеют никакого отношения.

Что касается выборов. Выборы — это процедура, регулируемая частным правом. Государство в выборы вмешиваться никак не может. Человек, который участвовал в выборах в качестве кандидата, может оспорить результаты этих выборов. К этому нет никаких вопросов. Но опять же оспаривание результатов выборов может повлечь только отмену выборов. Это не значит, что этого человека назначат, если даже он занял второе место, или было всего два кандидата. Будут перевыборы.

Что касается людей, которые вообще не имеют отношения к процедуре выборов, т. е. они просто работают в данном ВУЗе, то они, естественно, обжаловать процедуру выборов им никто этого не даст сделать. Потому что первый самый вопрос — а вы кто? А как это нарушает ваши права? Никак, потому что вы не имели к этому никакого отношения. Вы не выступали в качестве кандидатов. Но совсем другая система, совсем другая ситуация, когда есть тот же самый вступивший в законную силу приговор о подлоге документов. Это дает основание любому гражданину в публичном порядке обратиться в контрольные органы в сфере образования, а именно — в Департамент, Минобрнауки, поставив вопрос о несоответствии данного гражданина, который занимает эту должность, занимаемой им должности. И этот вопрос тоже решается в публичном порядке государством. Это задача государства — проверить соответствует или не соответствует.

Павел Кудюкин: В Трудовом кодексе есть норма о том, что трудовой договор может быть признан недействительным в случае, если были представлены недостоверные документы.

Сергей Саурин: Да, но для этого нужно, чтобы они были признаны недостоверными, во-первых. Во-вторых, работник не может пойти и сказать, что, уважаемый, признайте вот у этого человека договор недействительным. Он не может этого сделать. Это должен делать работодатель. Если речь идет о руководителе образовательного учреждения, должен делать учредитель.

Тамара Ляленкова: Министерство образования.

Сергей Саурин: Да.

Тамара Ляленкова: Такая безысходная история получается.

Павел Кудюкин: Она может иметь исход, и зависит этот исход от общественной активности. Да, мы не можем обратить в суд как работники ВУЗа. Но мы можем выйти со своими требованиями. Более того, если мы профсоюз, а ректор грубо нарушает трудовое законодательство и право профсоюза, мы вправе поставить перед работодателем ректора, т. е. перед учредителем ВУЗа, вопрос о его увольнении. Есть такая статья в Трудовом кодексе. Другой вопрос, что для этого тоже нужно, чтобы кто-то признал, что было такое грубое нарушение. Мы один раз пытались по этой процедуре пройти в отношении Московского 2-го меда, Пироговки. Подавали заявление в Минздрав. Но они сказали — не признано. Правда, потом этого ректора сняли, но по другим мотивам.

Тамара Ляленкова: А тем временем университет переводит преподавателей на эффективные контракты и, таким образом, получает рычаги давления на сотрудников.

Валерий Архинчеев: Во многих ВУЗах мы переходим на систему эффективных контрактов с января 2016 года. И действительно в этих эффективных контрактах прописаны голые оклады. Все те, которые до этого были стимулирующие, убираются, переводятся в фонд дополнительного стимулирования. Получается, что 70% мы получаем, а 30% будем получать, как написано в наших контрактах, при условии, если будет соответствующее финансирование. В условиях кризиса можно сослаться на то, что условия кризиса, но при этом одновременно та же администрация, мы об этом знаем, у нас есть соответствующие документы, подняла себе зарплату задним числом от 5 до 20%. Мы об этом в наши СМИ написали. Сейчас посмотрим, какая будет реакция. Пока просто отмалчиваются, делают вид, что ничего не произошло. Нашему исполняющему обязанности проректора по учебной работе подняли зарплату на 22 тыс. в то время как нашим преподавателям в среднем на 5 тыс. уменьшили.

Тамара Ляленкова: Сколько в среднем получают преподаватели?

Валерий Архинчеев: В зависимости от того, какая специальность. Профессор — 30-35 тыс. Понятно, что у нас 50% еще как северные. При этом у нас там были стимулирующие надбавки. Их все убрали. Ситуация у нас в системе высшего образования в республике в состоянии, близком к хаосу.

Тамара Ляленкова: Как вы считаете, усиление вертикали власти, которое мы наблюдаем, связана с нынешними финансовыми трудностями и грядущими? Или это такой общий политический тренд, который приходит в большинство государственных организаций?

Александр Кузнецов: В нашем московском университете я не воспринимаю это как какое-то специальное усиление вертикали власти. Это какое-то такое, на мой взгляд, довольно хаотическое действие конкретных лиц, которое приводит к ошибкам. А механизма исправления ошибок нет. МГУ напоминает тяжелобольное умирающее животное, у которого органы действуют не согласованно. Кто-то издает какой-то указ. Потом узнать о том, что этот указ идет во вред, не может, не хочет.

Коротко расскажу механизм реакции на мою петицию, которая, по-моему, не показывает, что вертикаль власти сильна, а показывает на то, что она какая-то бессмысленная. Я написал петицию на имя ректора о том, что неблагополучно в МГУ по части пропускного режима. На самом деле, как я теперь понимаю, единственным правильным решением — адресатом должен быть Путин, т. е. писать надо всегда в вышестоящую инстанцию. А вышестоящая инстанция для МГУ — Путин, поскольку ректора теперь назначает именно президент.

Тамара Ляленкова: Да, вы на особом счету.

Александр Кузнецов: Реакция следующая. Ректор игнорирует. Проблема видится не в том, что содержится в петиции, а в том, что есть человек, который что-то такое говорит, т. е. проблемой считаюсь я. Дальше проблему локализуют. Проблема-то не в университете, а на биологическом факультете. И надо разобраться не с пропускным режимом, а с этим доцентом. Ко мне никаких мер не принимали, но отклик такой, что на биофаке смягчили пропускной режим. А поскольку на бумаге это нигде не зафиксировано, то в любой момент можно обратно вернуть. Это не вертикаль. Нет такого, что я сообщил, ректор принял меры, спустил ниже. Нет. Он просто игнорирует. А на нижестоящем уровне уже реагируют, потому что все понимают своим советским чутьем, что проблема не в том, в чем она содержится, а в том, кто ее излагает.  По-моему, это просто развал, а никакая не вертикаль.

8Александр Ладыгин: Впервые мощная акция профсоюза против оптимизации в федеральном университете прошла в мае 2015 года, когда была опубликована информация на сайте университета ректором об утверждении т. н. «дорожной карты» 5.100.2020, в рамках которой Уральский федеральный университет планировал попасть в число 100 лучших ВУЗов мира и 5 лучших ВУЗов России. Одним из параметров этой учебной «дорожной карты» было сокращение 700 ставок преподавателей. Причем, когда Дмитрий Валерьевич Трынов, лидер нашей первички, поинтересовался у ректора о сокращаемых, тот сказал: «Мы планируем сокращать не преподавателей, мы будем сокращать не людей, мы будем сокращать ставки». Такой классический пример бюрократической логики. Позднее ректор даже называл это «естественным движением кадров», т. е. он, видимо, предполагал, что, слив кадровых работников университета, это и есть естественное движение кадров. Надо отдать должное в данном случае СМИ. Видимо, многие журналисты областных и городских изданий Свердловской области, города Екатеринбурга были выходцами из бывших УПИ и УРГУ, которые были слиты в 2010 году в федеральный университета, они практически единогласно поддержали профсоюз, поддержали акцию, активно ее освещали.

Руководство ВУЗа сделало все для того, чтобы эта акция не состоялась — от прямой директивы проректора Дмитрия Витальевича Бугрова не ходить на эту акцию, от прямых угроз увольнений сотрудникам до действий городской администрации, направленных на несогласование места проведения акции. Тем не менее, акция была проведена в полном объеме. В результате интерес к этой акции возник даже на федеральном уровне, в частности, на уровне ГД. Приезжал к нам в 2 июля 2015 года впервые заместитель главы Комитета по образованию, депутат ГД Владимир Бурматов. Он обещал разобраться в этой ситуации, проявил интерес к работе нашего профсоюза. Но позднее после визита премьера Медведева, после того, как тот недвусмысленно заявил поддержку курса Дмитрия Ливанова на истребление российского образования, и поддержку ректору Кокшарову как ставленнику Дмитрия Ливанова, позиция Бурматова изменилась. Когда он приезжал 11 сентября повторно, он был настроен крайне благожелательно к руководству ВУЗа. И то, что на встречу с ним во второй раз в отличие от первой встречи, когда яблоку было негде упасть, пришло, может быть, десятка три человек, из них половина журналисты, Бурматов сказал: «Вот это лучший показатель того, что ситуация в ВУЗе нормализовалась. Преподаватели довольны ситуацией». И это притом, что объявление о встрече с ним было помещено в холле университета часа за 2-3 до его приезда.

После этого руководство ВУЗа приостановило переводы на почасовую оплату труда. Но с сентября после одобрямса со стороны Бурматова, со стороны Комитета по образованию ГД, процесс пошел полным ходом. Официально никого не увольняли. Просто по линии проректора Бугрова была спущена директива всем заведующим кафедрой, а они находятся на контракте, люди зависимые, ректор регулирует длину их поводка, поговорить в частном порядке с преподавателями, особенно с пожилыми, кто достиг пенсионного, постпенсионного возраста. Профсоюз вел очень активную работу с преподавателями. Мы им объяснили, что это нарушение Трудового кодекса, что руководство не сможет их уволить. Тем не менее, к сожалению, основная масса преподавателей повела себя достаточно пассивно в этой ситуации. Она пошла на уступки университету. И, как следствие, сейчас вопрос стоит (по моей кафедре) о том, что в течение года планируется сократить до мая 2016 года из 17,5 ставок, которые были изначально, 7,5 ставок. Это фактически уход совершенно конкретных людей по истечении их срока. Планируется слияние целого ряда институтов и факультетов опять же в целях оптимизации. В общем, конца и края этому не видно. Это такая политика отрезания хвоста собаки по частям.

Тамара Ляленкова: Тут же очевидно все завязано на финансировании, нет?

Павел Кудюкин: Завязано, конечно. Причем, здесь ведь очень интересный момент. Мы помним, что в мае 2012 года были даны широковещательные обещания по поводу повышения зарплаты в сфере образования, в сфере здравоохранения. Но финансирования под повышение зарплат выделено не было, точнее выделено, но далеко не в полном объеме. При этом была еще принята «дорожная карта» правительства РФ об оптимизации в сфере образования и науки, в которой сказано, что для высшего образования предусматривалось сокращение преподавателей к уровню 2018 года более чем на 40%.

Тамара Ляленкова: Притом, что естественным путем идет слияние университетов, а теперь еще и лишение аккредитаций.

Павел Кудюкин: Много механизмов. Предусматривается сокращение количества ВУЗов на 40% и количество филиалов ВУЗов на 80%. К этому добавляется, что с администрации ВУЗов спрашивают: «А как вы выполняете указ президента о выводе среднюю зарплату ВУЗовского преподавателя на уровень двух средних региональных зарплат?» Здесь начинается целая серия махинаций. Преподавателей уговаривают перейти на часть ставки, а мы вам тоже пойдем навстречу — мы сократим тот же объем часов, но платить будем за 0,8 ставки. А для отчета получается, что зарплата выросла. Почему тот же объем часов? Потому что начинается манипуляция со структурой. Вот учебная нагрузка. Приказом Минобрнауки установлено, что ее предельный размер 900 часов в год. Но нормы времени на разные виды учебной нагрузки устанавливает сам ВУЗ. Идет процесс повсеместно урезания нагрузки по внеаудиторной работе — проверка письменных работ, прием зачетов и экзаменов. Время сокращают, сокращают и, чтобы выбрать нагрузку, преподаватель должен увеличивать аудиторную часть.

Иногда доходит до смешного в Государственном университете управления в Москве досокращали преподавателей настолько, что они уже не могут ими покрыть общий объем нагрузки, предусмотренный учебными планами. И тогда они на 10% этой нагрузки, предусмотренной на лекции и семинары, объявили самостоятельной работой студентов. Но какая эта самостоятельная работа? Студент обязан сидеть в аудитории и конспектировать литературы под присмотром преподавателя. Преподаватель в обязательном порядке сидит в этой аудитории. Если ловят на том, что он вдруг не сидит по каким-то причинам, составляют акт, требуют объяснительную, грозят выговором. Но при этом говорят, это не аудиторная нагрузка, это самостоятельная работа студентов, а вы за ней следите.

Получается, что, с одной стороны, обманывают студентов. Он пришел, чтобы получить образование в таком-то объеме. Ему на 10% то, что должны были давать лекции и семинары, урезали, но при этом заставляют сидеть. И это в XXI веке, когда студент может работать дома, скачав текст из Интернета, пойти в библиотеку.

Тамара Ляленкова: Да, также общаться с преподавателем.

Павел Кудюкин: Общаться с преподавателем тогда, когда это ему нужно. А тут получается, что преподаватель в положении какого-то странного надсмотрщика, а студент не самостоятельный взрослый человек, а детсадовец, который без присмотра работать не будет.

Тамара Ляленкова: Мне кажется, что такое усиление дисциплины, которое от вертикали власти происходит, это связано с тем, чтобы людей держать в этих жестких рамках, в финансовой ситуации достаточно нестабильной.

Александр Ладыгин: Человек, оказавшийся под угрозой увольнения, пытается решать свои проблемы в индивидуальном порядке. Он пытается бороться через систему судов. А суды в РФ сегодня не функционируют. У нас сегодня нет независимой судебной системы. Мы это с вами прекрасно понимаем. И в результате они оказываются в тупике. А к коллективным действиям они не готовы, поскольку уровень разобщенности на уровне подсознания у граждан огромный. Они не доверяют друг другу, они не готовы вместе бороться. Они не верят в свои собственные силы.

Была очень интересная история. Как раз 2 июля 2015 года, когда происходила первая встреча с ректором и Владимиром Бурматовым. Ректор на этой встрече озвучил цифру. Он сказал, что дела в федеральном университете идут замечательно. У нас средняя зарплата по университету 60 тыс. руб. После чего в зале послышался шумок. Рядом со мной сидел работник библиотеки, молодой человек по имени Михаил. Он мне показал свой квиток. На этом квитке была цифра 12 тыс. После этого лидер нашего профсоюза Дмитрий Трынов привел определенные данные ректору в частной беседе. Ректор был очень смущен этой ситуацией. Дал задание главному бухгалтеру пересчитать зарплату. Буквально через две недели ректор встречается с Дмитрием Трыновым и средняя зарплата в университете снижается до 42 тыс. руб. И ректор удовлетворенно при этом говорит: «Я же тебе говорил — суммы-то большие». После чего Трынов на своей страничке в Фейсбуке написал: «Если разница в треть заработной платы 60 и 42 — это не существенна, тогда я понимаю, почему мы оказались там, где оказались». И это при том, что я как кандидат наук получаю 17 тыс. на данный момент, а ректор по официальным данным получает в районе 900 тыс. в месяц, некоторые проректора получают по 3 млн. официальную зарплату. И это средняя зарплата в управленческом аппарате. Это последствия внедрения вот этой неолиберальной модели образования, когда система образования из системообразующего элемента, образующего социальный рост, карьерный рост молодежи, ее социализацию и систему подготовки кадров, превратилась в систему зарабатывания денег, превратилась в некий набор окормления в таком старорусском феодальном смысле.

И вот Кокшеров, который работал при губернаторе Росселе областным премьером, после отставки Росселя его надо было куда-то направить на кормление, чтобы ценные кадры не закисли, по представлению нашей элиты. И вот его отправили на федеральный университет. Создали огромное кормление в виде федерального университета. Возникло такое лежбище с интересом, с классовым интересом у бывших аппаратчиков из областного кабинета, из бывших сотрудников советского КГБ, которые слились в этом экстазе современного потребления и стали большими либералами, чем Милтон Фридман и Егор Гайдар в своей борьбе за это. Они готовы, чтобы все погибли в борьбе за это, но они должны получить свою прибыль. Свою прибыль они снимут в этой ситуации любой ценой. Они готовы изображать на любом собрании казенный оптимизм. Потому что когда вы получаете 900 тыс. руб. можно быть несгибаемым оптимистом.

Тамара Ляленкова: Было сказано и про суды, которые изначально настроены не так, что касается конфликтов между преподавателями и самими университетами. Я понимаю, что это не очень корректно, тем не менее, есть практика, но есть такой тренд, что преподаватели редко могут выиграть в суде дело против учебного заведения, где они преподают.

Сергей Саурин: На самом деле это не так. Специфика рассмотрения дел, связанных со спорами преподавателей с образовательными учреждениями в судах, заключается в том, что все-таки есть некоторые особые нормы права, которые применяются именно к этим общественным отношениям, о которых судьи подчас вообще не подозревали до того момента, как преподаватель приходит в судебное заседание. И с этим связаны сложности. И все зависит во многом от того, какой юрист представляет интересы, сможет ли он объяснить смысл этих норм судье. Как правило, преподаватели, учитывая уровень заработных плат, не могут себе позволить какого-то квалифицированного юриста, даже еще который в этой специфике занимается, а именно эта специфика не самая прибыльная для юристов. Поэтому все это закручивается и упирается в то, что законодательство сложное, судья не понимает, представитель работодателя и подавно может ничего не понимать. И преподаватель самостоятельно, поскольку юридическим образованием не обладает, рассказать о том, как оно должно быть, не может. Он апеллирует к человеческим чувствам, к здравому смыслу и т. д., но это в основу решений судья положить не может по формальным требованиям. Поэтому судьи говорят — да, ничего не понятно, но работодатель, судя по всему, организация солидная, должны как-то понимать. Как они говорят, так и напишем в решении.

Тамара Ляленкова: И у них есть юрист, как правило.

Сергей Саурин: Да. И дальше нужно пытаться обжаловать, пытаться идти куда-то. А апелляционная инстанция — это суд субъекта. И ситуация точно такая же. Если кто-то и будет разбираться, то будет разбираться уже Верховный суд. А это сложно. Во-первых, туда сложно дойти. Во-вторых, не факт, что в итоге решение будет вынесено в пользу преподавателя, потому что факторов очень много самых разных.

Но вместе с тем, я могу сказать, что я работаю в Центре социально-трудовых прав. Мы с января 2015 году довольно активно включились как раз в поддержку профсоюзов, в т. ч. профсоюзов в сфере образования. И мы тоже ведем дела, связанные со спорами преподавателей с образовательными учреждениями, причем как на уровне высшей школы, так и на уровне общего образования. Есть победные дела, причем, у нас больше 50% статистика победных дел. Не сказать, что мы очень большую пропускную способность имеем по этим делам, но все-таки говорить о том, что суды абсолютно не работают, я бы не стал.

Более того, мне показалось немножко странным, когда представитель Бурятского университета рассказывал об эффективных контрактах, он говорил о том, что эффективный контракт ввели, поэтому 30% сказали, что если будет финансирование, будем платить. На самом деле, если мы посмотрим на распоряжение правительства, где написано, что такое эффективный контракт, мы увидим, что эффективный контракт — это трудовой договор, в котором подробно прописаны должностные обязанности и система оплаты труда, т. е. это оклад, компенсационные выплаты, стимулирующие выплаты. На самом деле, в этой формулировке видно, что эффективный контракт — это хорошо для работника, потому что все будет подробно прописано, и работодателю не отвертеться от выплаты конкретных стимулирующих надбавок, премий и т. д. Но на практике очень часто под соусом этого эффективного контракта, для галочки на эффективный контракт перешли, все сделали, преподносится договор, который не просто не соотносится с этим определением эффективного контракта, указанного в распоряжении правительства, но еще и направлен на ухудшение положения работника. Ключевой момент в том, что просто так поменять условия трудового договора работодатель не вправе, даже если там будет 10 указаний сверху — введите эффективный контракт. Трудовой договор — это отношения между работником и работодателем.

Тамара Ляленкова: Вряд ли там будут прописаны условия.

Павел Кудюкин: Иногда включают совершенно нелепые вещи. В Ивановском госуниверситете в проект эффективного контракта включено, что преподаватель обязан заниматься пропагандой своего ВУЗа.

Сергей Саурин: Прямо пропагандой?

Павел Кудюкин: Да, ходить по школам и привлекать будущих студентов среди школьников. Убеждать преподавателей школ, чтобы они повышали квалификацию не где-нибудь, а именно в этом университете. И в зависимости от этого ставятся стимулирующие выплаты преподавателю. Можете доказать, что вы привели 20 студентов новых и принесли такую-то сумму, значит, молодец, мы вас вознаградим. Если никого не привели, не будет вам стимулирующей выплаты. Это совершенно нелепое требование, потому что это обязанность работодателя заниматься маркетингом, а не каждого работника.

Что касается судов. Да, можно доказать. Конечно, проблема, что как раз в сфере образования нормативная база довольно сложная и многоуровневая. Помимо общих норм — трудового права, специальных норм, особенностей регулирования труда преподавательских работников — есть еще масса ведомственных актов, которые всякие мелкие детали регулируют, но тут другая проблема. Получается, что, если мы идем в суд и доказываем работодателю, что он то-то, то-то и то-то сделал неправильно, мы по сути дела занимаемся его правовым просвещением. В следующий раз он будет действовать более грамотно и уволит без нарушений. Получается, в наших интересах его так просвещать?

http://www.svoboda.org/content/transcript/27730574.html

Комментарий к записи “«Академическая несвобода» (передача «Классный час» на Радио Свобода)

  1. Марина

    Сентябрь 6, 2016 at 11:05дп

    Что такое свобода? Какими качествами должен обладать свободный человек? Что объединяет понятия «свобода», «выбор» и «ответственность»? Может ли свобода вести к рабству? – Вот основные вопросы нашего классного часа

Комментарии закрыты.